— Куки, пойдём, тебе нужно присесть, — тянет за рукав, заставляя за собой идти внутрь квартиры, даже не отругав за то, что кроссовки снимает, стаскивая одной ногой.

Чонгук всхлипывает и опускается на чёрный кожаный диван в гостиной. В квартире почти стерильная чистота. Не видно пыли, телевизор идёт едва слышно, на журнальном столике разбросана парочка открытых журналов, завсегдатаи её одиноких, или не очень, вечеров — бутылка сухого красного с бокалом и немного сыра на прозрачной тарелке.

Чонгук задумался на секунду, что вечерами ей, наверное, одиноко, в квартире не видно признаков присутствия мужчины, да у неё их, похоже, и не было, бабушка бы ему рассказала сто процентов. Получается, она тут одна. Рано или поздно подружки убегают по домам. К семьям. Не всё же время кости друг другу мыть. И тогда она остаётся совсем одна? И что же, даже в такие моменты она по нему не скучала?

А потом Чонгук решается, достаёт свой разбитый телефон, глотая слёзы, вручает ей его осторожно, чтобы продемонстрировать фотографию своих рук каких-то полгода назад и начать долгий рассказ о том, как начал сторониться прикосновений, решив, что не особо тактильный, а вылилось это всё в какое-то расстройство с желанием мыть руки двадцать четыре на семь, если кто-то касается, по мере его рассказа её лицо искажалось то ужасом, то искренним сожалением и виной. Она ведь понятия о этой стороне его жизни не имела. Она настойчиво смотрит то на его руку, то на щёку и пытается сдерживаться, чтобы не перебивать, он сам расскажет, как вылечил руки. И что случилось, если дать выговориться, тоже расскажет.

***

Чонгук сидит, уперевшись локтями в колени, не стесняясь того, что слёзы периодически срываются и капают на бежевый ковёр. Успокаиваться он не собирается. Если можно умереть от обезвоживания, от бесконечных рыданий, то он как раз это и собирается сейчас сделать. А мама сидит молча. Она никак не прокомментировала его расстройство, никак не прокомментировала новость об ориентации сына, никак не прокомментировала новость о наличии и теперь уже отсутствии парня, никак не прокомментировала поведение отца, ничего не прокомментировала.

Они молчат уже битых минут десять. Чонгуку не страшно, что она не примет. Не страшно, что не поймёт. Самое страшное уже случилось. Что ещё может быть хуже? Хё Бин отмирает первая, она неловко тянется рукой к его телефону и нажимает на кнопку разблокировки. Экран загорается, являя миру обои с изображением безумно симпатичного парня, бирюзовые волосы, идеальные черты лица, пухлые губы, умиротворённо прикрыты глаза с пушистыми ресницами, прекрасная фигура. Фотография с соревнований, фотограф сумел поймать потрясающий момент.

— Это он?

Чонгук молча кивает. И, господь бог, сложно сейчас будет сына не понять. В такого попробуй не влюбись — безмерно красивый мальчишка.

— Очень красивый.

— Я так люблю его, господи… — лицо в ладонях прячет.

— Малыш, ну не надо так, тебе всего семнадцать, ну какая любовь…

Она бы продолжила, сказала бы что-нибудь ещё, постаралась бы утешить, но Чонгук сквозь слёзы начинает по-истеричному страшно смеяться и скидывает её руку с плеча, порываясь подняться.

— Зря я пришёл, ты такая же.

— Постой, Чонгук-и, ну куда ты? — испуганно за локоть хватает.

— Отпусти!

— Куки, прости, я, наверное, не так тебя поняла. Расскажи мне, расскажи о нём, чтобы я поняла, что ты на самом деле чувствуешь, мы придумаем как быть, я не обещаю, что смогу повлиять на отца, он меня ни во что не ставит, но мы точно с тобой вместе придумаем, как обойтись минимальными потерями, не отталкивай меня так быстро, я так рада, что ты наконец пришёл. Я так скучала по тебе, я безумно устала винить себя, что мы не общаемся… — под конец голос на нет сходит.

И то ли из-за жалости в её голосе, то ли из-за такого явного раскаяния, но Чонгук перестаёт вырываться, выдыхает и усаживается обратно на диван. Он заметно дрожит и пытается собраться с мыслями.

— Ты же замёрз совсем, ложись на диван, — Чонгук головой отрицательно качает, — ложись, говорю, — в плечо толкает. Чонгук обессилено падает на подушку, снова растирает слёзы по лицу. Мама уходит ненадолго, возвращается с мягким белым пледом и накрывает его до самого подбородка, усаживается рядом и принимается гладить его по спине и плечам. Тэхён тоже всегда грел. И тоже вот так поглаживал, когда в очередную свою толстовку наряжал.

— Я просто… он мог касаться меня. Он заставлял меня мазать руки, они прошли только благодаря ему. Он же… он же моя первая любовь. Понимаешь? Он мне никогда ничего плохого не делал. Никогда не обижал. Он так заботился обо мне, ты не представляешь… Одевал меня, чтобы я не замерзал и не болел, покупал мне кофе, запрещал пить энергетики, — снова всхлипывает. — Я, без обид, но я никого из вас никогда не любил так сильно, как его. А сейчас вот это. И я понимаю, что мы сами виноваты. Понимаю, что я накосячил и подверг его опасности. Понимаю, что да, это нарушение правил и решить всё так, как он говорит, это самый приемлемый для него исход. Но… зачем так жестоко? Я представить не могу как ему больно. Если мне вот так, то ему каково? — слова льются и льются без конца. Чонгук прячет лицо в ладони снова, выдыхает рвано.

Мама снова молчит недолго. Её ладони будто бы теплее через плед становятся с каждой секундой.

— Чонгук-и, ты уже взрослый мальчик. Я права? Совсем взрослый.

— Допустим, — выглядывает из-под руки, и продолжать плакать отчего-то становится стыдно.

— Ты понимаешь, что по-другому это всё не решить, верно?

— Понимаю, но…

— Я предлагаю тебе просто принять его условия и полететь.

— Я не хочу никуда лететь, как ты понять не можешь?!

— Я понимаю прекрасно.

— А зачем говоришь это тогда?

— Ты видишь другой выход? Останешься здесь, начнёшь бунтовать и кто знает, что он сделает? А если, и правда, испортит мальчику характеристику? Или помешает ему поступить, у него ведь куча знакомств. Я предлагаю тебе сделать, как он и сказал, просто спокойно отправиться на эту стажировку. Это единственный способ убедиться в том, что ему жизнь не испортят. А отношения… Поверь мне… полгода это совсем небольшой срок если вы действительно друг друга любите. Не говори ему ничего до его поступления, сам поступишь дистанционно я отвезу все документы, учитывая международную стажировку, ВУЗ спокойно возьмёт тебя в резерв. Ты уедешь, подумаешь и если окажется так, что у вас на самом деле такие сильные чувства, то они не умрут, поверь мне.

— Я не могу отобрать его мечту, мам. Он о стажировке мечтал. Я — нет.

— Как бы ужасно это не звучало, но нарушая правила и не скрывая этого, вы сами себе подписали приговор, и поверь, ты ничего не отбираешь, отбирает отец. Не дай ему отобрать ещё больше. Всё наладится, вот увидишь. Это действительно выход. Ты вернёшься уже совершеннолетним и всё станет чуточку проще. А я тебя поддержу.

— То есть тебя не смущают такие отношения?

Она задумывается, но совсем ненадолго, чтобы произнести те слова, что так нужны безумно сейчас.

— Мне сложно принять, но, солнышко, если бы я встретила такого красивого парня, как он, поверь я бы в свои-то почти сорок точно также влюбилась. И по твоим словам, он на самом деле чудесный. Не думаю, что они меня должны смущать. Буду прогрессивной мамой.

— Будешь, если он меня когда-нибудь простит, — бормочет себе под нос.

— Обязательно простит. Если понадобится, я сама буду ходить и просить за тебя.

Чонгук смотрит на неё долго, в глазах тепло и одобрение. Он всю сознательную жизнь хотел почувствовать на себе её вот такой вот нежный материнский взгляд. И кто бы мог подумать, что вот так оно всё будет.

— Он всегда будет делать меня счастливым, мам. Я готов на всё, чтобы у него всё было хорошо и чтобы он однажды был рядом, — шепчет почему-то.

— Хорошо, я тебе помогу. Не плачь только больше, пожалуйста… единственное, что насчёт твоего расстройства? Я настаиваю на походе к врачу, — голос становится серьезным.