Всё. Он натурально там плачет сейчас. По-настоящему. А у Чонгука разбивается сердце сразу же. Вот теперь они tragic. Вот теперь он будет плакать каждый вечер и вспоминать, как в свои семнадцать любил сильно, и не сможет перестать об этом думать, пока у него сердце, не выдержав, не откажет.
— Не плачь, прошу… всё хорошо будет, — и кулаки сжимает. — Просто стажировка, — и замолкает, потому что нет сил уже пиздеть. Делает шаг от него по коридору.
— Ты хочешь сказать, что тебе сейчас сказали, что ты выиграл стажировку, и поэтому ты так решил? — едва выдавливает из себя.
— Да, — тихое.
— Тебе ничего не сказал отец и ты сам действительно хочешь оставить меня?
— Да.
— Ты вообще любил меня когда-нибудь или ты врал? — голос дрожит неимоверно.
И на это Чонгуку нечего ответить. Неужели для него это не очевидно? Неужели он так быстро разуверился в их любови? Неужели вот так просто их чувства отпустить готов?
Чонгук ничего не отвечает. Тэхён молчит долгих пять минут. А у Гука просто нет сил уйти сейчас от него. Ещё хотя бы секундочку рядом.
— Ты поэтому торопился, да? — прилетает полное боли в спину и у Чонгука разбивается всё, что осталось. «Не топчи, не топчи то, что было, мы всё наладим, только не топчи сейчас». — Поэтому так хотел поскорее переспать? — наплевав на то, что могут услышать. — Поэтому так сильно тебе это всё нужно было? Ты знал, что выиграешь ты, и просто хотел потрахаться с кем-то до отъезда, да? — «растоптал».
Чонгук молчит. Тэхён поклясться может, что его плечи трясутся. Наверное, смеётся сейчас над ним. Он хочет вывести его на эмоции. Заставить говорить больше. Он проколется. Тэ поймёт в чём дело. Он по самому больному его бить сейчас будет.
— Ты рад? Ты всё в школе попробовал. Давай, уходи сейчас. Улетай, куда хочешь. Ты ведь всё уже получил. Ты, получается, не любил меня никогда, да? Я просто влюбился. Дебил. Да, я дебил. Нужно было догадаться, что стоит только папе тебе что-то сказать и ты бросишь меня использованного, — дрожащим голосом сквозь слёзы. Забыв совершенно про то, что навряд ли он смог бы к нему прикасаться если бы его чувства были ложью. Он, может, пока и не уверен, что всё так, как он говорит, но чем больше слов изо рта льётся, тем яснее понимает — прав. Так оно всё и есть. И от этого больно невыносимо просто. За что? Что он, Тэхён, сделал?
«Придурок, я же всё ради тебя сейчас делаю. Какой же придурок. Вообще мне не верил, получается. Может, и ты не любил тогда?»
И плечи его сейчас и правда трясутся. Но не от смеха, разумеется. Чонгук натурально беззвучно рыдает, сжимая руками телефонную трубку в кармане. Шепчет своё «я всегда буду любить тебя» и уходит. Уходит от него, так ни разу и не обернувшись. Уходит и не увидит, как Тэ на пол опустился, обессилев и лицо в руках спрятав, рыдает в голос. От ситуации, от непонимания, от боли безумной, от того, что наговорил. Чонгук уходит по коридорам далеко не обратно к кабинету ректора. Ему уже плевать на всё абсолютно. На то, куда идти. К отцу он не вернётся. На то, что делать. Телефон отправился в стену, ударившись, скатился под ноги перепугавшемуся Чимину. Экран разбился, и Чонгук ненавидит себя за то, что подошёл и поднял его, прежде чем уйти. На то, что холодно. Чонгук бегом покидает школу, пытаясь не захлебнуться слезами блядскими. У него сейчас одна дорога. К ней. Она подскажет, что делать. Если никто сейчас не подскажет, Чонгук натурально умрёт. Потому что это слишком много для его семнадцати. Слишком много.
Конечно, всё можно было решить по-другому. Он мог бы написать сообщение Тэ, предупредив его. Мог бы даже после того, как наговорил ему сейчас чуши, опять же написать или позвонить и всё с ним обговорить. Но, во-первых, Чонгуку семнадцать, он напугался до жути за себя и за него, и как оказалось — не зря. Во-вторых, кто его знает, как далеко бы зашёл отец, как бы отреагировал Тэ, может, пошёл бы к отцу разбираться, тем самым себе приговор подписав. Ну, а в-третьих, сейчас Чонгуку не только из-за отца больно и страшно. То, что говорил Тэ… такого просто быть не могло в его голове. Но раз сказал, значит предполагал такое и это тоже больно. Очень больно.
***
А у Тэхёна все их совместные песни постепенно обретают все грустные смыслы этого мира. Вот оно разбитое сердце? Вот такое? А это больно чертовски. И как это пережить он понятия не имеет. Наверное, засыпать и надеяться, что однажды он проснётся, а его вихрастая тёмная макушка на соседней подушке, он тогда улыбнётся и шепнёт «тебе приснилось». Такое возможно? Если да, то он готов жить и бороться. Если нет, если Чонгук на самом деле его сейчас бросил, потому что отец ему сказал, что он уезжает, то умереть проще, наверное. С таким жить… это больно слишком для его то семнадцати.
***
Всё, абсолютно всё, произошло слишком быстро. Чересчур. Вот они танцуют и касаются друг друга нежно-нежно, вот он целует его сладкие губы, держит его на руках, шепчет слова любви и сердце болит насколько они правда. А что сейчас? Прошло часа два не больше.
И Чонгук находит себя у двери квартиры собственной матери. Он не помнит, как добрался. Не чувствует холода, хотя на улице ночью, несмотря на то, что май, без куртки прохладно достаточно. Он не чувствует ничего кроме того, что лицо болит рыдать, а щека, с остервенением отмытая в каком-то общественном туалете от отцовского прикосновения, болит жутко и от слёз солёных щиплет. Он стоит под её дверью уже битых полчаса и только шкребётся пальцами слабыми о наличник, не решаясь постучать. Казалось бы, почему? У них сложные отношения, они почти не видятся, и эта женщина никогда не выражала особого желания пообщаться, найти что-то общее с сыном. Но она же мама. И несмотря на это, в другой ситуации, Гук бы никогда к ней не пришёл. Потому что детская обида, она сильная самая. Но сейчас ему просто некуда идти. Не к кому. Бабушка в Пусане. А ноги сами сюда принесли.
Он бы постучал. Рано или позно постучал бы. Но дверь распахивается сама. Наверное, почувствовала, что в подъезде кто-то торчит.
— Чонгук?..
Он бы поздоровался. Он бы спросил, как дела. Он бы много что, наверное, спросить и сказать сейчас хотел. Но он просто молча стоит, дрожит и плачет. Плачет без остановки, всхлипывая, и рукавами по лицу слёзы растирает.
— Солнышко, что случилось? — «солнышко» он любил Тэ так называть.
— Мам… мам, мне так плохо, не прогоняй, пожалуйста.
— Когда я тебя прогоняла? Не говори глупостей, заходи скорее, — испуганно шепчет женщина и за рукав в квартиру затаскивает. — Почему ты так плачешь? Что у тебя с лицом? — тянется потрогать.
— Не надо, — отшатывается от её руки, — не трогай, хуже будет.
— Куки, объясни мне, пожалуйста, что случилось, ты меня пугаешь, — и её голос тоже едва слышно дрожит. Неужели боится за него?
Чон Хё Бин. Мама Чонгука. Она родила его, когда ей едва-едва исполнилось восемнадцать. Его отец был старше, он на тот момент уже закончил университет и собирался уходить в армию. Чонгук появился на свет, когда отца рядом не было. Хё Бин была уверена, что с карьерой придётся завязать. Но звёзды решили по-другому и едва Куки исполнилось два года, она вернулась на сцену и до его одиннадцати всё было прекрасно. У них была почти дружная семья. Хё Бин по крайней мере всё устраивало.
А потом случилась травма, которая поставила на её карьере балерины большой и жирный крест. Она возненавидела танцы, жизнь и себя. А потом и мужа, который решил судьбу сына за него и забрал учиться в школу-интернат с танцевальным уклоном. А потом ещё и другую балерину себе нашёл. Это обидело, несмотря на то, что они давно не были вместе. Возможно, поэтому она отдалилась от сына. Он приезжал на выходные раньше часто. Но годы идут, он взрослеет, она окружила себя подругами, с которыми прекрасно проводит время, а сына нужно понимать, в его, ещё только строящемся мире нужно разбираться и за неимением времени, которое можно было бы тратить на него, в этом самом мире себе нужно было выбивать место. А она в какой-то момент просто слишком ушла в себя и свои проблемы, чтобы этим заниматься. Ушла, чтобы однажды вернуться и обнаружить, что теперь уже поздно. Поздно что-то менять, поздно что-то пытаться. Всё поздно. И нельзя сказать, что она порой не жалела об этом, а когда сын перестал приезжать и звонить, не скучала. Она скучала. Она хотела сделать для него что-нибудь, чтобы он хотя бы не стыдился того, что у него есть мать, чтобы помнил, что она тоже для него готова на многое. И, кажется, сейчас рыдающий безутешно в прихожей Чонгук даёт ей шанс попытаться.
