По губам расползается невольная улыбка. Регису так и хочется похвалить ведьмака за проницательность, столь удачно раскрывшую его природу. Что ж, вот и настал момент истины. Интересно взглянуть, как отреагируют на него остальные.

– Действительно, – неторопливо начинает он, чувствуя, как все внутри замирает в предвкушении. – Вы не знаете, кто я такой. А пора бы. Зовут меня Эмиель Регис Рогеллек Терзиефф-Годфрой. На этом свете я живу…

Из видения его выдергивает адская, нестерпимая судорога до онемения кончиков пальцев – и истошный женский визг на улице:

–…Медика! Зовите медика! Ох, батюшки святы!

– Мастер Регис! – тут же вторит ему отчётливый стук с черного хода. – Мастер Регис, откройте! Данека порешили насмерть! Не ровен час, помрёт!

– Мастер Регис, помогите, богов ради!

– Насмерть, насмерть! У-у-у! – доносятся надсадные рыдания, и в дверь начинают тарабанить ещё сильнее.

Превозмогая боль, Регис подскакивает в своей постели, не теряя ни минуты, на ходу одевается в рабочий балахон, быстро застёгивая пуговицы, и, спускаясь вниз, раскрывает дверь.

– Заносите его сюда, – сразу распоряжается он. – Что у вас произошло?

Вместо ответа в его черновую прихожую, ведущую в больничное крыло дома, вваливается целая орава кричащих и плачущих крестьян, несущих под руки бледного парнишку с – он пока не успевает разглядеть как следует – зияющей раной в боку.

– Это всё Яков тот, что у Катеринки днюет и ночует! Бандит он, по роже видно, сразу надо было гнать его отсюда, как приехал! Если б не…

– Ну, брат, не время! Данека за язык-то тоже не бес тянул!

– Куда ты его, скотина неуклюжая! Угробишь!

– Ох-ох-ох, святые угодники… Бедный мой Данек… Бедный мой мальчик…

– Умолкни, баба!

От воплей и ругани кружится и без того измученная голова. Но делать нечего, и Регис, собрав остатки контроля, делает шаг в этот галдящий людской клубок.

– Расступитесь, люди! Пустите господина лекаря!

– В самом деле, господа, – наконец подаёт он голос. – Я, безусловно, ценю вашу моральную поддержку, но сейчас моему пациенту нужен покой и помощь специалиста. Позвольте-ка…

Всемилостивые боги, произносит голос в голове, стоит увидеть открывшуюся перед ним картину.

На деревянной кушетке в его импровизированной приёмной, которую он сам не так давно обустроил для удобства, среди сгрудившихся над ним собратьев в самом деле лежит худощавый парень, чумазый и белый, как мел. В правом подреберье у него огромная, темнеющая рана размером не меньше, чем с ладонь, открывающая блестящие петли тонкой кишки, все в комках песка и сгустках подсохшей слизи. Стенки брюшины наполнены бордовыми переливами крови, выплёскивающейся при каждом рваном вздохе. Дыхание, совсем поверхностное, едва срывается с искусанных от боли синих губ.

– Операция, – еле слышно произносит Регис. – Нужна операция, немедленно.

– Но, господин медик, разве вам не нужно…

– Мне – ничего, сударь. Если вы хотите спасти Данеку жизнь, ради всех богов мира, уходите отсюда, живо!

Молнией он бросается к столу напротив, перебирая пузырьки с эликсирами и быстро находя маковое молоко. Одной чаши должно хватить, пронзает разум уверенная мысль, дам ему мака, после – начну подготовку инструментов. Промою его как следует, и можно откачивать кровь из полости. Нужно бы проверить и другие органы, не лопнули ли, иначе дойдёт до перитонита.

– Как – мака? Вечный Огонь не разрешает никакого мака! Всё это от диавола! – доносится до него сердитый голос, – Что же это вы делаете, мастер Регис?

– Умоляю, милостивый господин, – резко отзывается Регис. – Не время для теологических сентенций. Как бы ни был велик Вечный Огонь, сейчас он не спасёт Данека от смерти. Я же сделаю всё, что в моих силах. Прошу вас, освободите мне место для операции.

– Иди же, дурень! Не видишь, что ли, что мешаешь со своим трёпом!

– Мастер Регис, вы же спасёте моего мальчика? – заходится в рыданиях женский голос. – Спасите, бога ради! Что угодно сделаю, целый год скотину таскать вам буду, только спасите! Один он у меня, единственный сынок! Кормилец! Данек, соколик мой ясный, что же…

Маковое молоко быстро наполняет мерную мензурку. Регис вздыхает, чувствуя, как подрагивают руки. Спокойствие и фокус.

– Угомоните бабёнку, люди добрые! – грохочет чей-то спасительный бас. – Нет мочи слушать эти причитания!

– Мастер Регис сказал же, вымётываться отсюда. Пока ты воешь, дурья башка, он парнишку-то твоего мигом подлатает! Ну, прекрати ты уже!

– Пойдёмте, пойдёмте! Не пристало нам в лекаре нашем сумлеваться!

Где-то далеко хлопает дверь, и разом наконец-то становится тихо и пусто. Успев коротко порадоваться, Регис торопливо открывает рот раненого и маленькими порциями вливает туда маковое молоко. Худое тело вздрагивает в его руках, и сердце покалывает от беспокойства. Кажется, что над самым потолком в углу комнаты черной зубастой тенью зависает сама смерть, но Регис не позволяет себе туда смотреть.

У него нет времени.

Действовать приходится быстро, машинально, отсчитывая каждый шаг с точностью, достойной ювелира. Пока тонкие веки парнишки подрагивают под усыпляющей силой наркоза, Регис мечется по комнате. Быстро обработав руки и инструменты, он склоняется над разверзнувшейся плотью – и замечает неожиданное. У парня оказывается перебита межрёберная артерия, и это она наполняет его брюшину кровью. Сердце уходит в пятки: всё оказывается ещё сложнее, чем он ожидал. Нужно шить, и как можно быстрее.

Миг, и игла оказывается у него в руках. Ровными, аккуратными стежками он проходится по стенкам артерии и, чуть подождав, вздыхает с облегчением. Кровотечение наконец-то останавливается. Теперь можно приступать к очистке всего остального. Регис уже не обращает внимания на давно привычные запахи и жидкости тела, тошнотворные для всякого, кто далёк от медицины. Осторожным движением он вынимает открытые кишки и тщательно обмывает их в подготовленной для этого миске, прислушиваясь к сердцебиению пациента. Пока оно ровное и спокойное, волноваться ему не о чем. Маковое молоко всегда делает своё дело с исключительной надежностью.

После обследуется и полость. Принюхавшись, он оценивает обстановку: нет ли нигде других кровотечений? Следов воспаления? Гноя? Похоже, в этот раз всё чисто, и парнишке в каком-то роде здорово повезло. Покончив с очищением брюшины, он водружает петли кишок на место. Что ж, пора разобраться с разорванной кожей. На этот раз он берет иглу побольше, чем для артерий, но уже несколько крупноватую и неудобную. Впрочем, другой у него нет. Да, ридикюль из его видения сейчас бы пришёлся очень кстати. Шьёт он споро, стежками закрывая страшную дыру, и скоро отирает пот со лба, слушая, как дыхание парнишки становится чистым и глубоким.

– Всё окончилось, – очистив место операции, вещает он крестьянам в распахнутую дверь.

– Что ж значит, окончилось? – дрожащим голосом спрашивает грузная женщина с грязным и опухшим от плача лицом. – П-помер?

– Отнюдь, милая госпожа. Ваш сын сейчас спит под воздействием наркоза. Мне удалось восстановить целостность его брюшины, по счастью, без лишних эксцессов. Какое-то время Данеку необходим постельный режим с соблюдением всех соответствующих мер.

Разом слышится несколько облегчённых вздохов; кто-то шмыгает носом, успокаивая рыдания.

– Это мы разумеем, – кивает плечистый мужчина слева от него. – Ну-с, благодарствуем за подмогу, господин лекарь. Забрать-то Данека можно?

– Чуть позже. Думаю, к вечеру он будет готов к переноске.

– Земной поклон вам, добрый человек, – раздается в кметской толпе.

– Спасибо, мастер Регис! Кабы не вы, лежал бы наш Данек уже в сырой земле!

– Вовек не забуду, – снова начинает рыдать женщина и, подскочив, вцепляется ему в руку, – Вовек не забуду! С того света вытащил моего сыночка! Кровиночку мою!

– Право, не стоит таких благодарностей, – растерянный от шума, говорит он. – Я всего лишь исполнял свой долг.