- Большая Сухаревская, к Склифосовскому, - уточняет Нинель для водителя.

Автомобиль вальяжно отваливает от тротуара.

Несемся по знакомым с детства улицам Москвы, из нашего Коньково в центр, по Профсоюзной и Садовому кольцу. И я, не дожидаясь вопросов, рассказываю Нинель все про Сашу. О том, как мы познакомились, как я, расфантазировавшись, увидел в ней отражение моей Таньки, как с дуру произвел на нее не совсем то впечатление, которое следовало бы, и как сам, уже разглядев ее настоящую, просто не смог устоять перед ее привлекательностью и такой искренней симпатией… Без лишних деталей, рассказываю, как они с Лешей Жигудиным приезжали ко мне в больницу, и как Саша призналась мне, что больна, и шансов на жизнь у нее почти нет. Нинель умнее и деликатнее Таньки, поэтому не задает нескромных вопросов. Но я говорю все, как есть, потому что должен.

- У нас не было и не будет… ничего… Понимаешь? Но мне она так нравится… И мне ее так невыносимо жаль…

- Ну послушай… - Нинель старается успокоить меня и мыслить логически, на что я сейчас не способен в принципе. – Давай ты не паникуй раньше времени. Сейчас все лечат. Было бы время. И деньги…

- Ты сможешь, если понадобиться, увезти ее в Штаты? К дяде Мише…

Дядя Миша Фишман, или Майкл Фишер, бывший муж Нинель и отец Фионы, моей сводной сестры, занимался в Америке серьезным медицинским бизнесом, был человеком со связями и влиянием. Брайан Осборн очень ценил знакомство с ним, и часто обращался за помощью для своих спортсменов.

Нинель протягивает руку и, зарывшись ладонью в мои волосы, влечет меня к себе.

- Не гони гусей, биджо (мальчик (груз.)), - произносит она. – Давай послушаем, что нам доктора скажут, да?

С ней не поспоришь…

Первый влетаю в большую светлую палату, куда нас направляют узнавшие и обалдевшие от нашего приезда девчонки на ресепшн. Наблюдаю картину, в равной степени обезоруживающую и сбивающую с толку.

В кресле у окна, с планшетом на коленях, вытянув босые ноги дремлет Лерка. На ней простенький желтый сарафан, а темные волосы забраны в два легкомысленных хвостика. Вид совершенно домашний и милый.

На большой больничной кровати, в обнимку с подушкой, скрестив ноги по-турецки сидит Сашка и, смотрит висящий на стене телевизор. Рыжая ее грива, всегда буйно разбросанная по плечам, сейчас аккуратно собрана в толстую косу, на лице ни грамма косметики, что придает ей совсем уж вид малолетки-подростка. На ней белая короткая маечка, скорее топик, едва прикрывающий высокую упругую грудь, и такие же трусики, тонкие, едва угадывающиеся за красивыми линиями длинных, стройных ног. Выглядит невероятно соблазнительно, лампово-тепло… Правда бледная очень.

Стоит мне войти, обе девчонки синхронно поворачивают головы в мою сторону…

Лерка усмехается и весело хихикает в кулачок.

Сашенькины глаза сначала округляются от изумления, но тут же удивление сменяется радостью и она, счастливо улыбаясь, отбрасывает подушку и тянет ко мне руки.

Быстро подхожу к ней, обнимаю, прижимаю к себе и вдыхаю запах ее волос.

- Мой милый, мой любимый, мой хороший… - шепчет Сашенька, обвивая руками мою шею. - Мой прекрасный, волшебный маленький принц…

Я сглатываю комок в горле и молча глажу ее по голове, по плечам, по спине.

- Привет, Лера…

Нинель бесшумно входит следом за мной.

- Здравствуйте, Нинель Вахтанговна.

Сашка выглядывает из-за меня, и, охнув, прижимает ладони к лицу, так что остаются видны только ее сияющие зеленые глаза.

- Это… Вы!

Ее взгляд странно бегает, и я, повернувшись к Нинель, понимаю причину.

Она стоит в трех шагах, у стены, в эффектном, дорогом брючном костюме, с распущенными по плечам длинными белокурыми локонами и с тонкой улыбкой наблюдает за нами своими огромными карими глазами.

Рядом с ней, на большом экране телевизора… она же. Такая же эффектная, безумно красивая, но строга я и сосредоточенная, внимательно следит за тем, как на льду рассекаю и прыгаю я. Справа и слева от нее неизменные Клей с Мураковым, на заднем плане мелькает голова Андрюхи Германа и широкий, накачанный торс Женьки Семенова…

И только сейчас я понимаю, что из динамиков, на минимуме громкости, едва слышно доносится музыка. Моя музыка. Под которую я столько всего сделал и пережил…

Нинель бросает взгляд на экран, на мгновение задерживает внимание и, повернувшись ко мне, кивает.

- Стокгольм, - говорит она.

- Показательные, - я невольно повторяю за экранным собой движение перед прыжком. – Премьера нашего Ведьмака…

Сашенька берет мою ладонь в свою и смотрит с восхищением.

- Ты там такой, такой… - она подыскивает слово. – Такой нечеловечески красивый…

Первый и последний раз я танцевал «Ведьмака» на официальных соревнованиях в гриме и в костюме в Стокгольме, на заключительном гала-концерте чемпионата Европы. Того самого, предолимпийского… На экране, во всех подробностях демонстрируется мой короткий камзол, кожаные брюки, пластиковая имитация меча в заплечных ножнах… И я сам, с распущенной шевелюрой, выбеленными до седины прядями и подведенными глазами и бровями. Образ, к которому меня готовили хореографы и тренеры несколько предолимпийских лет…

Нинель улыбается, глядя на меня и на Сашку.

- Ну, познакомь же нас, Ланской, - говорит она. - Потом уже на себя налюбуешься.

Я снова обнимаю Сашеньку.

- Саша Миссель, - произношу я и протягиваю руку в сторону Нинель. – А это - моя мама…

Стоим с Леркой и Нинель в коридоре, куда нас выгнали медсестры, перед приходом Сашиного врача. На Лерку я злюсь.

- Что, нельзя было мне позвонить? Или написать? Совести у тебя нет…

- Ни совести, ни связи, - кивая, даже не пытается оправдаться она. – Не веришь – сам посмотри.

Нинель, которая стоит, уткнувшись в телефон, молча кивает и показывает мне экран.

- Мертвая зона. Ни интернета, ни сети.

Я таких объяснений не принимаю.

- Ну, на улицу же ты могла выйти?

Лерка возмущенно взрывается.

- Слушай, мне, как-то вообще не до тебя было, ни вчера, ни сегодня… К тому же…

Она замолкает, прикусив губу.

- Что еще? – настораживаюсь я.

- Саша сама не хотела, чтобы ты сюда приезжал и видел ее… в таком состоянии, – она поворачивается к Нинель. – Тёть Нин, спасибо, что приехали с ним. Тут только его истерик не хватало…

- Потому и приехала, - вздыхает Нинель. – И увезу. И, будь покойна, больше сюда его не пущу, пусть хоть на стенку лезет.

- Спасибо…

- Да ну вас к черту, - зло отмахиваюсь от них обеих я.

Лерка продолжает нудить.

- А не хочешь узнать, что с Сашкой-то случилось?

Качаю головой.

- Я в курсе. Мне Домнин все рассказал…

- Рома поднял ее в высокую поддержку, - объясняет Лера на вопросительный взгляд Нинель, - покрутил, снял, поставил на лед, а у нее кровь фонтаном из носа, изо рта… Она глаза закатила, хлоп – и в обморок. Едва поймали. Вид был такой, словно ее об лед головой приложили.

- Ох ты ж, господи, - качает головой Нинель.

- Пока не в себе была, бредила, только и повторяла, Сереженька, Сереженька… А в себя пришла, так первое что сказала мне, чтобы я не вздумала тебе, дураку, звонить…

Из палаты появляются врач и медсестра. Я тут же дергаюсь в их сторону, но Лерка ловит мня за руку.

- Может не надо, Сереж?..

- Отстань… - я сбрасываю ее ладонь, но тут же, устыдившись, обнимаю за плечи. – Прости. Ты умница. А я, ты права, дурак. Но… - я понижаю голос до шепота, чтобы слышала только она. – Я не прощу себе, если не проведу с ней по максимуму времени… которое нам осталось.

Лерка смотрит мне в глаза, качает головой, и показывает взглядом в сторону двери…

Она сидит посреди кровати, в той же позе, что я ее оставил, скрестив по-турецки ножки и глядя в телевизор. На экране знакомые лица – Аня, Таня, я, Нинель… Все остальные. Какая-то нарезка из Ютьюба наших соревнований и интервью. Что-то давнее. Кадры из Санкт-Петербурга, из Парижа… Странно, я такого старья уже и не вспомню…