- Да уж, Серенький… - качает головой Танька. – Не было у тебя в жизни романтики и печали – теперь и того и другого имеешь, сполна…
Развожу руки в стороны, киваю.
- Как есть…
Таня еще несколько минут смотрит Сашкины фотки и грустно вздыхает.
- Господи, хорошенькая ж такая… Как жалко…
Допиваю остывший кофе, собираю волю в кулак и, сосчитав про себя до десяти, приступаю к допросу.
- Танюш, - начинаю ласково. – А ты не хочешь мне ничего рассказать?
Танька отрывается от экрана и хмуро смотрит на меня.
- Что ты хочешь, чтобы я тебе рассказала? – спрашивает она.
- Ну, может есть у тебя какой-нибудь секрет… - я не свожу с нее взгляда. – Которым бы ты хотела со мной поделиться…
Под ее напряженным взглядом, я медленно придвигаю к себе ее клач. Она не делает попытки меня остановить, явно не понимая пока, чего я от нее добиваюсь. Открываю сумочку, достаю золотистый флакон губной помады.
Вижу, как по ее лицу пробегает тень.
Выкручиваю столбик ярко красной массы и безжалостно провожу по лежащей на столе белой салфетке жирную, блестящую линию. Потом рисую еще одну, такую же, под углом перечеркивая первую. Пододвигаю свой импрессионистский рисунок Таньке и рядом ставлю флакон с обезображенной помадой.
Вы когда-нибудь обращали внимание, как бледнеют очень белокожие люди? Их кожа становится серо-желтого оттенка, как пергамент.
Танька бледнеет как покойник. На лице, на шее, на руках. Даже губы из розовых становятся серыми. Как на черно-белой фотографии. Только волосы по прежнему полыхают и обжигают огнем.
Смотрю на нее со всем возможным спокойствием и дружелюбием. Мне не нужна истерика или покаяние. Мне нужен мой враг…
- Прости меня пожалуйста, - бесцветно, еле слышно шелестит Танька. И мне кажется, что даже ее голос смертельно побледнел. – Сереженька, любимый мой, родненький, прости… Я дура, дура была… Не думала совсем… Я не хотела… Не хотела, чтобы так…
Она начинает заходиться в истерике, задыхаясь как астматик…
Все-таки ничего не могу с собой поделать…
Когда-то мой лучший и единственный друг Леша Жигудин, смеясь, упрекнул меня, что стоя на эшафоте я буду защищать и отстаивать невиновность женщины, даже если она же меня на этот эшафот определила. Как трагически и чудовищно оказался тогда прав мой умный и такой прозорливый друг…
Поднимаюсь, перетаскиваю стул, сажусь рядом с Танькой. Беру одной рукой ее ладони – холодные как лед – другой обнимаю за плечи и привлекаю к себе. Она вздрагивает, как будто я ударил ее кнутом.
- Любимый мой, единственный мой, Прости… Прости…
Крупные слезы ручьем катятся из ее глаз. Все тело сотрясает нервная дрожь.
У меня тисками щемит сердце… Нет. Так не годится. Пошло все к черту…
Я люблю ее. И всегда любил. Больше всех остальных. Моя первая и единственная. Да, единственная, потому что других с нею по сей день сравниваю. И ищу в каждой ее черты, ее жесты, хочу слышать ее голос и чувствовать ее запах и вкус… Я не могу видеть ее слезы. Мне физически больно, когда ей плохо. И, черт побери, если цена правды, которая мне так нужна, это слезы вот этой вот рыжей стервы, роднее и любимей которой у меня в жизни нет, так плевать я хотел на эту правду…
- Успокойся…
Я прижимаю ее к себе, вдыхаю мой любимый запах, целую родное, ненаглядное лицо, ловя губами соленые капельки на щеках и в уголках рта.
- Только не плачь… - шепчу ей. - Не смей… Я прошу… Я лучше еще десять раз убьюсь об этот проклятый лед, только не плачь… Что было, то прошло… Забудь… Прости меня… Я все равно всегда буду любить только тебя… Хоть ты нож мне в сердце воткни… Хоть Семенову своему сто детей нарожай…
На нас все еще смотрят… Кто с любопытством, кто с осуждением. Больше женщины, конечно же. Да и сюжет ведь ясен, что гадать? Красивую девочку обидел наглый, бессовестный тип, а теперь, вот, сидит, прощенья просит… Все мужики сво…
Знали бы вы, на сколько вы недалеки от истины…
Я привожу Таньку в чувство, как могу. Обнимаю, глажу, целую… Говорю ей всякую чепуху… И в конце концов, она успокаивается, и даже высыхают последние слезы в ее ведьмовских глазах… И даже какое-то подобие улыбки брезжит на губах, которые уже не пепельные, а снова розовые и пухлые… Я знаю вкус этих губ, и помню неземное блаженство от мягкости их прикосновения к каждой клеточке моего тела…
Она не плачет. Сидит, крепко обвив мою шею правой рукой, левой ладонью вцепившись в мою грудь. Словно боится, что я куда-то убегу. Куда ж я от нее убегу-то теперь?
- Я расскажу все… - шепчет она. – Видит бог, я не хотела, не желала такого финала…
- Забудь, пошло оно все к черту…
- Нет, - она мотает огненной головкой. – Я хочу, чтобы ты знал… Я столько лет… Держала это в себе. И смотрела тебе в глаза… Как последняя дрянь… И так боялась, что если ты узнаешь… Ведь не ударишь, не обматеришь, слова не скажешь… А посмотришь так, как ты умеешь, как на пустое место и никогда… - она понижает голос до шепота, так, словно говорит о чем-то страшном и ужасном, - никогда… больше… ко мне… не притронешься… Я чуть было не рассказала тебе все еще тогда, когда мы сидели и слушали Кар-Мен… Потом, когда ты бинтовал мне ноги после проката… В тебе было столько любви, столько заботы… И я испугалась, что ты меня бросишь… Опять бросишь… Это так больно, так невыносимо больно, когда ты… меня… бросаешь…
Ее изумрудные глаза снова блестят от готовых пролиться из них слез, и я опять целую и обнимаю ее, только бы успокоить, только бы не причинить очередную щемящую боль…
Мы снова сидим друг напротив друга, и перед нами свежий, дымящийся кофе, принесенный задорными девчонками-официантками. И Таня, наконец, рассказывает мне то, что я хочу, и одновременно боюсь услышать.
- Все начиналось как игра. Как детская игра, глупая и дурацкая. Он объявился у меня в «Телеграмме», представился поклонником, фанатом… При чем, пролез на мой собственный номер, не на паблик-канал… Обычно я от таких избавляюсь, но он очень просился, обещал вести себя прилично, не донимать… Сказал, что мечта у него, мол, лично поздравлять меня с моими победами, чтобы я, типа, знала, что от него… Вот… Ну я его и не забанила. Пускай, думаю, остается, в качестве комнатной собачки…
Таня подносит чашку ко рту и делает маленький глоток кофе. Я, тем временем, задаю уточняющий вопрос.
- А он не сказал, как узнал твой номер? И вообще, не тяни интригу, сразу скажи мне, кто он, понятно же, что кто-то из знакомых, просто шифровался под фаната… И номер знал наверняка. Но оправдание же должен был придумать.
Таня кивает каждой моей фразе, соглашаясь.
- Кто он я не знаю. Честно, прости… Ну… Ладно. Сам убедись…
Она достает свой телефон и кладет передо мной. Новые технологии. Двадцать первый век. Ничего нельзя скрыть…
- Вот смотри… - она открывает «Телеграмм». – Он писал мне под ником «Джокер»… Вот…
Она находит переписку, открывает и кладет передо мной. И правда, «Джокер». На аватарке знакомая разрисованная рожа из известного фильма. Номер абонента… Интересно…
- Видела его номер? - спрашиваю.
- Да, - кивает Таня. – Потом даже пробить пыталась, на кого зарегистрирован, когда… Когда все закончилось… Но это «Евроселл», специально для Евросоюза, карточки не именные, можно хоть десяток таких купить – попользовался и выкинул…
- Понятно…
Смотрю с ее разрешения переписку. Действительно. Все начиналось довольно безобидно. «Ты мне нравишься», «Я твой поклонник». «Я старше и не хочу тебя смущать» - ого! «Просто позволь с тобой иногда общаться»… Ага, вот. «Я буду каждую твою победу присылать тебе поздравления. А ты будешь знать, что это я. И мне будет приятно»… Сука… Хрен старый… Цветочки-букетики, веселые картинки… Но никакой пошлости, нужно признать… Но…
- А это что?
Танька смотрит на экран.
- А… Это у него начался второй этап… Ухаживаний… Как я это назвала. Он начал присылать мне твои фотографии. При чем не просто твои… Ты смотри, смотри…
