Мне невтерпеж. И я, переодевшись в цивильное, встречаю ее за воротами госпиталя. Ее машину я узнаю сразу же – такой же белый БМВ, как у Ани… И как у меня, наверное…
Она подъезжает, останавливается, но я не спешу садиться. Медленно прогуливаюсь перед капотом, заглядываю через лобовое стекло и киваю ей, выйди, мол. Она открывает дверь и выбирается наружу.
Я не видел ее больше двух лет.
Инстаграм и Ютьюб не в счет – там все неправда. Правда – это лишь то, что перед твоими глазами. И та правда, которую вижу я мне очень нравится.
Танька почти не изменилась. В отличие от прибавивших в весе и добравших женственности Анечки и Валентины, она осталась такой же поджарой и спортивной, как будто и не бросала спорт, и не носила в себе своего с Женькой ребенка. Но при этом, она выглядит невероятно стильно и привлекательно в платьице с широкой юбкой, по моде пятидесятых годов прошлого века, в босоножках на высокой танкетке и с неизменной рыжей гривой, разметавшейся кудрями по плечам. Огненная ведьма…
Не могу скрыть восхищения. Красивая. Что уж там…
Подхожу и… Жестом фокусника достаю руку из-за спины и протягиваю ей огромную ярко-алую розу на длинном стебле, за которой едва успел метнуться в отведенное мне Танькой время, в ожидании ее приезда.
- Боже, какая прелесть, - с удивлением и восхищением хлопает в ладоши рыжая.
Без дальнейших церемоний, обнимаю ее за талию и, притянув к себе, целую в губы. Немного дольше, чем того требовали бы приличия в данном случае…
- Ох ты ж… - Танька легонько отпихивает меня от себя. – Не заводи меня, как человека прошу…
- Ах, прости-прости, - отступаю я от нее, - ты замужем, я все время забываю…
Она не обращает внимания на мою иронию, а держит цветок на вытянутой руке, рассматривая и любуясь.
- Я уже забыла, когда мне в последний раз мужчины цветы дарили, - сетует она.
- Так то такие у тебя мужчины, - не упускаю случая съехидничать я.
Танька бросает на меня укоризненный взгляд, качает головой и картинно вздыхает.
- Садись уже, поехали… Змей…
Забираюсь на пассажирское сидение, и без тени смущения наблюдаю, как Танька высоко, к самым бедрам, задирает свою шикарную юбку, чтобы не мешала жать на педали. При этом обнажая почти полностью свои великолепные, стройные ноги. По всей видимости, мой взгляд уж слишком откровенен. Потому что Танька вдруг смущается и краснеет.
- Ну как, - негромко интересуется она, - есть у меня еще чем тебя… восхитить?
Я кладу руку ей на бедро и поддергиваю юбку еще немного выше. Мне открываются прозрачные белые трусики, под которыми, окружая вожделенный, сладкий розовый бугорок, кокетливо золотится рыженький пушистый ореол. Провожу ладонью, медленно, ласково поглаживая кончиками пальцев мягкую, алебастровую кожу и тонкую ткань.
Таня прикрывает глаза, закусывает нижнюю губу и сводит ножки, сжимая мою руку.
- Не возбуждай меня, Серенький, - шепчет она прерывистым голосом, - прекрати, слышишь?.. Пожалей если не меня… О-ох… так хоть бедного Семенова пожалей… Ой-и.. Который тебе и в подметки не годится… Ой, божечки… Да не убирай ты руку!.. Только не останавливайся!.. Ох ты ж, господи…
Прижав к груди левую ладонь, а другой вцепившись в мою руку, Танька, мелко вздрагивая и выгибаясь, спринтерским темпом достигает кульминации удовольствия. Я не спешу, и свободной рукой ласково глажу ее лицо и шею. Ее кожа влажная. Плата за полученную радость. Как же все-таки я скучаю по этой рыжей стерве, по ее этой грубой откровенности, этим ее бурными оргазмам, ее дикой красоте и ее любви… Танька умела любить… Да… И дарила мне свою любовь без меры, и без оглядки… Но я когда-то давно отказался от этого ее подарка…
Танька несколько раз глубоко вздыхает, приходя в себя. Смотрит на меня затуманенным взглядом с блуждающей улыбкой на губах.
- Отпусти меня, Серенький, - просит она. – Отпусти, потому что я снова сейчас захочу… И ты будешь мусолить меня до утра, пока я лужицей перед тобой не растекусь… От-пус-ти…
Она выпускает из своего манящего плена мою руку. И, бесстыже улыбаясь и покусывая кончик наманикюренного ноготка, позволяет мне еще несколько мгновений наслаждаться видом своих раздвинутых ножек.
- Нравлюсь? – спрашивает она меня. – Все еще нравлюсь? Хоть немножко?..
- Рыжуля ты моя, - говорю ей с улыбкой. – Ты не просто нравишься, ты околдовываешь… Был бы я здесь, если бы ты мне не нравилась?..
Танька удовлетворенно кивает, жмурится от удовольствия и, усаживаясь ровно, расправляет юбку.
- Попробуем все же уехать отсюда, - бормочет она все с той же легкомысленной улыбкой. – А расхерачимся в аварии если, так, зато, хоть будет за что вспомнить этот день…
- Не надо аварии, - на всякий случай подаю голос я. – У меня еще планы на эту жизнь…
Танька поворачивает ко мне голову, поводит бровью и, вытянув руку, кладет свою ладонь мне между ног.
- Как же я скучаю, Серенький, - произносит она. – Если бы ты только мог себе представить…
Представить у меня получается практически сразу, и рыжая зараза, тут же это почувствовав, удовлетворено скалится.
- Погнали наши городских! – объявляет она, хватаясь обеими руками за руль и поддавая машине газу.
М-да. Если считать бабулю Андрея Германа, то теперь у меня есть два знакомых водителя, с которыми мне очень страшно ездить.
Танька ведет машину уверенно, но на мой взгляд слишком быстро, с визгом покрышек влетая в повороты и пугая ревом выхлопа зазевавшихся пешеходов. И очевидно получает удовольствие от езды. Снова, какой разительный контраст. Методичная, скрупулёзная Анечка, ездящая как по учебнику, с соблюдением всех правил и не превышая скорости, и вот эта вот рыжая бестия, не удосужившаяся даже пристегнуться, спасибо хоть на светофорах притормаживает…
Когда-то, я разрывался между ними обеими…
Я наслаждался Аниным спокойствием, размеренной ласковостью и предсказуемым, контролируемым счастьем, которое мы делили с ней на двоих поровну, тщательно следя, чтобы ни один из нас не оставался обделенным. И тут же с головой окунался в омут неконтролируемой, вулканической страсти, анигиляционный поток безумия и чувственности, которым фонтанировала Танька, иногда, за просто так одаривая меня неземным наслаждением, а иногда, как сегодня, беря все себе, и не делясь ничем взамен… Мы заполняли друг друга без остатка, и дополняли недостающие кусочки мозаики, если кто-то в этом нуждался. Но однажды, я встал перед нелегким выбором. Внезапно, девочки повзрослели, чувственность и страсть отступили, под неумолимым напором женского начала, диктовавшего свои условия и выдвигавшего новые требования к отношениям. Развлечения на троих, детское запретное баловство и сексуальные игры, перестали приносить удовлетворение, взамен порождая ревность, зависть и обиды… И в нелегкой дилемме выбора между спокойной, размеренной, любовью и безумной, испепеляющей страстью я выбрал покой… Была ли это ошибка? Нужно ли было направить свой выбор в другую сторону? Я задаю себе этот вопрос постоянно. И не нахожу правильного ответа. Любое решение представляется правильным – неверным было бы лишь его отсутствие. Но с тех пор я ощущаю себя наполовину опустошенным. Телом, с которого сорвали половину мяса, и украсили цветами с одной стороны, обнажив голые кости с другой… Вместе с кусочками моего разорванного в клочья сердца…
- О чем задумался? – спрашивает Таня мягким, низким голосом.
Она все же накинула ремень, по мере того, как мы приближались к центральным районам. И теперь он откровенно вжимался в ее тело, крепко обнимая талию и вызывающе подчеркивая соблазнительные округлости груди.
- Да так, - вяло машу рукой, - ни о чем…
Танька вздыхает, усмехается и качает головой.
- Я тоже об этом «ни о чем» часто думаю, - произносит она. – Даже, может быть слишком часто…
Наши души родственны. Иногда, мы читаем мысли друг друга. Поэтому я ничуть не удивлен ее словам, и прекрасно понимаю, что говорим мы об одном и том же.
