Где от нее, воспоминанием о сегодняшнем утре, только несколько темных, длинных волосков на полу и распечатанная зубная щетка в стакане.

Рядом с моей…

- Сереж, привет, говорить можешь?

Звонок застал меня в процессе раскатки. Но этому абоненту я не мог не ответить.

- Конечно, Семен Мирославович, здравствуйте…

- Ой, я тебя прошу, - хмыкает он, - да оставь ты уже в покое «Мирославовича». Знаешь же, что не люблю…

- Как скажете…

- Ты как вообще временем сегодня, располагаешь? – Авер опускает все прелюдии и сразу переходит к делу.

- Полтора часа в обед у меня есть, - докладываю ему свое расписание, - ну и после вечерней тренировки… А, вот могу еще ОФП днем прогулять, если нужно…

- ОФП прогуливать не нужно, - перебивает меня Семен, - а вот вечером приезжай в «Лужники», на малый лед, знаешь где это?

- Конечно…

- Ну вот…

Еду вдоль бортика с телефоном у уха и, проезжая мимо тренерских мест, в ответ на недовольный взгляд Нинель, показываю ей экран с ухмыляющейся физиономией Авера. Нинель вскидывает брови, кивает и машет мне рукой, продолжай, мол. Продолжаю…

- Я постараюсь вечером подскочить, - бормочет тем временем Авербаум, - но если что… «МММ» тут точно до ночи будут сидеть, так что поговоришь с кем захочешь, осмотришься, на кукол поглядишь…

«МММ» - это три Максима – Таранов, Денков и Марьянов, в разной степени задействованные в работе над шоу. Куклами же на сленге называли актеров, певцов и прочих знаменитостей, которых удалось привлечь к участию в качестве звезд.

- Я понял, Семен… э-э-э… Да, - говорю я. – Вечером приеду.

- Ну давай, - хмыкает он в трубку. – Маме привет…

Дурацкая манера… Что Таранов, что Жигудин, что Тихонова с Авером – все считают своим долгом, общаясь со мной, напомнить мне, чей я сын, и словно бы подчеркнуть свою причастность к нашей с Нинель тайне, все больше напоминающей секрет Полишинеля. Что поделаешь… Вся возрастная фигурнокатательная тусовка, заставшая Нинель еще молодой спортсменкой, была свидетелем ее бурного романа с моим отцом. А те, кто знали его и ее близко, на правах друзей и родственников, в один голос утверждают, что у меня «глаза мамины», а «профиль папин». Классическое же «привет маме» - это уже как пароль, как идентификатор свой-чужой. Не нервничай, мол, все в порядке, все согласовано… И продолжается это всю мою сознательную жизнь. Как приговор. Или клеймо. Мешающее мне чувствовать себя самостоятельным.

Прячу телефон в карман на поясе и снова вливаюсь в вереницу катающих по кругу и выполняющих раскаточные задания парней и девчонок. Нас стало больше. Подросли вчерашние малыши, ставшие юниорами.

Но я все равно ощущаю пустоту.

Нет, и никогда уже больше не будет среди нас Таньки, Танечки, Танюшки, рыжей разбойницы, неудержимой, целеустремленной ракеты, брутальной рекордсменки с тонкой, ранимой душой и искрящимися изумрудом глазами. Моя самая первая и самая страстная любовь. Любовь непозволительно ранняя и, как все запретное, такая сладкая, что от одних только воспоминаний в истоме замирает сердце, и дыхание невольно становится прерывистым. Я рад, что у рыженькой хорошая семья и настоящие, искренние чувства к обожающему ее Женьке Семенову. Дай бог…

Навсегда мы расстались и с Катей Асторной. Повторного бегства Нинель ей уже не простит никогда, и никакая мама, никакие извинения, каяния и клятвы не помогут Катьке занять то место в нашей команде, которое было ею дважды упущено. Другой вопрос, захочет ли Катя вернуться. Думаю, что вряд ли. Мы не виделись уже очень давно, еще когда на предолимпийских контрольных прокатах ее отстранили от работы по состоянию здоровья. Но я слежу за ее жизнью и за ее успехами по публикациям в интернете, Ютюб и Инстаграме. За все мое время в Америке она ни разу не ответила мне ни на сообщения, ни на звонки. И мне до боли грустно от этого. Хотя, я понимаю, что это единственно правильный вариант завершения наших с нею отношений.

Потери… Потери… Кто бы мне раньше сказал – я бы не поверил, но сейчас, я правда ощущаю потерю Андрея Германа, как соперника и как сокомандника, как еще одного талантливого спортсмена и неординарной личности, покинувшего тренировки в «Зеркальном» и сменившего их на блеск объективов телекамер и свет прожекторов. Можно ли было на его месте поступить иначе? Вопрос дискуссионный. Вот Анечка, например, будучи в таком же, как и он статусе олимпийской чемпионки, и ощущая не меньшую востребованность среди медийной братии, спокойно, как ни в чем не бывало, продолжает тренироваться. И хоть и пропустила предыдущие два сезона из-за травм, рассчитывает в этом все наверстать и отобраться в сборную.

Как рассчитываю на тоже самое и я. Забавно, но стартуя в данный момент с достаточно скромных с точки зрения международного рейтинга позиций – а что вы хотели за два сезона без официальных соревнований – я в нашей школе получаюсь сейчас снова, как и когда-то, единственным перспективным спортсменом в мужской одиночке – в своей дисциплине, которую два предолимпийских года мы тянули на себе вдвоем с Андреем. Ну а поскольку Герман явно вылетел из формы и вряд ли собирается в нее вернуться, мне следует пользоваться своим эксклюзивным положением, пока такая возможность есть. Потому что парочка Давид и этот… как его… забыл… Голиаф, короче говоря, так вот, оба они очевидно не зря присутствуют в орбите внимания Нинель – талантом лепить из вчерашних юниоров завтрашних чемпионов она владеет с иезуитским изяществом.

- Ланской и Озерова подъехали сюда, - командует Нинель. - Остальные – продолжают раскатываться.

Послушно подкатываемся к тренерским местам, и я с облегчением облокачиваюсь о бортик. Все-таки побаливает еще… Хотя с того раза прошло уже три дня – все равно. Только бы ничего не обострилось к сентябрю, чтобы меня не срезали на контрольных, как Катьку…

- Значит так, - Нинель смотрит в свои записи и что-то щелкает в компьютере. – Аня. У тебя сегодня вместо Артура Марковича прыжки, и дальше тоже к Муракову там пристраивайся, вместе с Валей. Поняла?

Анечка равнодушно кивает. Какая, собственно, разница, с кем об лед убиваться…

- Тебе, - Нинель указывает на меня пальцем, - сегодня после обеда заниматься с Артуром. Два дня вам на постановку короткой, еще три на произвольную. Клейнхельман в курсе…

- Собирались же после Белогорска, - робко уточняю я.

- После Белогорска у тебя не будет времени, - спокойно говорит Нинель.

- Э-э-э… Почему?

- Э-э-э потому, - передразнивает меня Нинель. - Потому что я хочу тебя положить на обследование. В таком виде, - она окидывает меня скептическим взглядом, - ты меня категорически не устраиваешь.

Узнала-таки… Ах ты ж черт… Хмурюсь и уже было открываю рот, чтобы залезть в бутылку и начать ей возражать. Но неожиданно чувствую на своем локте крепкие маленькие ладошки Анечки.

- Он ляжет, Нинель Вахтанговна, - произносит она громко.

Я поворачиваюсь к ней и встречаю решительный взгляд небесных глаз и серьезное, без улыбки, выражение лица. Вот оно что…

Два дня назад, когда мы уходили из «Зеркального» домой, я, дурачась, подхватил Аню на руки, но тут же вынужден был, скривившись от боли, опустить ее обратно на землю. И Анечка тогда просто посмотрела на меня пристально и не сказала ни слова. Получается, все что нужно было сказать мне, она сообщила Нинель…

Обнимаю мое голубоглазое сокровище и целую в мягкую макушку.

- Предательница ты моя любимая…

- Хорошо, что есть кто-то, Ланской, - веско произносит Нинель, глядя на нас, - кто думает за тебя. И о тебе. Цени свою… невесту…

Аня дергается у меня в руках, с явным намерением что-то сказать, но тут уж я не позволяю ей открыть рот, обнимая и прижимая сильнее к себе.

- Ценю, - шепчу я, - люблю… Никому не отдам… Мою невесту.

На растяжках, за обедом, в комнате отдыха, на хореографии – все время встречаемся с Анечкой взглядами. И Анечка всю дорогу очаровательно краснеет. Это после всех ТЕХ лет. Это после того, что было недавно… И вот буквально позавчера тоже… И она до сих пор краснеет от того, как я на нее смотрю. Наверное, точно любовь. Потому что не то что не вижу, но даже не слышу того, что рядом со мной происходит… Вроде бы кто-то даже ко мне обращается и что-то хочет… Не отзываюсь. Просто не замечаю. Я на Аню мою смотрю.