Во время всего этого действия Скрудж был в крайнем волнении. Сердце и душа его были там, он узнавал каждую вещь, радовался своим воспоминаниям. Дух пристально наблюдал за ним.

– Какие пустяки наполняют благодарностью этих глупых людей! – сказал наконец дух. – Хозяин истратил немного вашего бренного металла, три или четыре фунта, не более. Разве это так много, чтобы заслужить такую похвалу?

– Не в том дело, думаю, – отвечал Скрудж. – Хороший наставник обладает силой делать вас счастливыми или несчастными; делать ваше служение лёгким или тягостным, обратить его в удовольствие или в мучение. То счастье, которое он доставляет, стоит целого состояния. Только…

– В чём дело? – спросил дух.

– Нет, ничего. Я только желал бы сказать несколько слов своему писцу.

И снова старый Скрудж и дух отправились в путь.

Опять банкир увидел себя прежнего. Теперь он был старше, молодым человеком в цвете лет. Лицо его уже носило в себе признаки заботы и скупости, в глазах виднелось какое-то беспокойное, алчное выражение, которое обнаруживало, какого рода страсть пустила в нем корни.

Он был не один: рядом сидела красивая молодая девушка с глазами, полными слёз.

– Ничего, – говорила она тихим, нежным голосом, – пусть другой идол заменил меня, и если он может веселить и поддерживать вас, как я старалась это делать, то у меня нет серьёзной причины горевать.

– Какой идол заменил вас? – спросил юноша.

– Золотой.

– Таково было требование света, – сказал он. – Свет ни к чему так строго не относится, как к бедности, хотя делает вид, что осуждает погоню за богатством.

– Вы слишком боитесь света, Эбенезер, – кротко возразила она. – Я видела, как все ваши благородные стремления понемногу поглощались вашей страстью – наживой. Раньше вы были другим человеком. Теперь вы изменились, я же не изменилась ни в чём. Мы стали людьми совершенно различными, я возвращаю вам свободу.

– Разве я когда-нибудь добивался её?

– Словами – нет, никогда. Но могу ли я теперь поверить, что вы выбрали бы бесприданницу – вы, который взвешивает всё прибылью? А если бы выбрали, за этим последовали бы раскаяние и сожаление. Дай бог, чтобы вы были счастливы в той жизни, которую себе избрали!

Она вышла, и они расстались.

– Дух, – воскликнул Скрудж, – не показывай мне ничего больше! Веди меня домой! К чему тебе наслаждаться моими мучениями?

– Посмотри ещё одну тень прошлого, – ответил мрачно дух.

Они очутились в другом месте и в другой комнате, не очень большой, но чрезвычайно уютной. Около камина сидела прелестная молодая девушка, до того похожая на ту, которую они только что видели, что можно было подумать, что это она. Но скоро Скрудж убедился, что это дочь первой: он увидел и прежнюю, которая теперь стала почтенной матерью семейства, она сидела напротив. В комнате было так много детей, что их невозможно было сосчитать. Царила невероятная суматоха, но мать и дочь от души смеялись и радовались детскому веселью.

Вдруг послышался стук в дверь; детвора стремительно бросилась навстречу отцу, который возвращался домой с игрушками и подарками на Рождество. И началось настоящее безумие: дети ставили стулья, чтобы взбираться по ним, как по лестницам, отбирали пакеты, завёрнутые в серую бумагу, висли у отца на шее, хлопали его по спине, и всё это с любовью и смехом.

Затем последовал новый взрыв восторга при открывании каждого пакета. Нет способа описать всю радость, благодарность и восторг детей. Это продолжалось, пока дети не отправились спать.

Теперь хозяин дома, нежно обнимая свою старшую дочь, уселся возле камина. Скрудж подумал, что эта милая прелестная девушка могла бы и его называть отцом и стать весенним лучом в суровой зиме его жизни, и слёзы навернулись на его глаза.

– Дух, – произнёс Скрудж надорванным голосом, – уведи меня отсюда.

– Я показываю только тени минувшего, так что не меня обвиняй, что они похожи на действительность.

Скрудж почувствовал себя утомлённым, на него напала неодолимая дремота. Он очутился в своей спальне и едва успел, шатаясь, добраться до своей постели, как погрузился в тяжёлый сон.

Скрудж проснулся как раз вовремя для свидания со вторым духом, посланным Якобом Марли. И он вовсе не был готов к тому, чтобы не произошло ровно ничего: когда колокол пробил час и никто не явился, им овладел сильный страх. Прошло пять минут, десять, четверть часа – никто не появлялся. Но откуда-то шло неясное свечение, потому он тихо встал с постели и, шлёпая туфлями, направился к двери в соседнюю комнату.

Комната была, без сомнения, его собственная; но она очень переменилась: стены и потолок были убраны свежей зеленью, в углах горели ярко-красные ягоды. Блестящие листья остролистника, омелы и плюща отражали свет, будто маленькие зеркала; в камине горел сильный огонь, какого этот тёмный окаменелый очаг не видал уже много лет – с тех пор, как Скрудж и Марли поселились в доме.

На полу были навалены индейки, гуси, дичь, куры, колбасы, большие куски мяса, поросята, длинные гирлянды сосисок, мясные пироги, пудинги, бочонки с устрицами, горячие каштаны, краснощёкие яблоки, сочные апельсины, белобокие груши, огромные сладкие пироги; всё это наполняло комнату чудесным запахом щедрого рождественского праздника.

Удобно поместившись на этом ложе, красивый весёлый юноша, очень привлекательный на вид, держал над головой горящий факел, осветив Скруджа, когда тот выглянул из-за двери.

Он был одет в простую зелёную мантию, опушённую белым мехом. На голове был венок из зимней зелени, украшенный сверкающими льдинками. Тёмно-каштановые локоны вились по плечам, доброе лицо было открыто, голос весел. Весь он дышал радостью и непринуждённостью.

– Я дух нынешнего Рождества! – представился гость.

Он подхватил нашего героя, и в тот же миг они очутились на улицах города в рождественское утро. Дома́ казались мрачными, а окна ещё мрачнее в сравнении с гладкой белой снежной скатертью на крышах. Хотя ни город, ни погода не представляли ничего особенно весёлого, воздух оглашался таким весельем, какого не могли бы дать ни тёплый летний воздух, ни яркое летнее солнце.

Люди, сгребавшие снег с крыш, весело перекликались друг с другом и перебрасывались снежками. Мясные лавки ещё только открывались, а фруктовые блестели роскошью: тут были большие пузатые корзины с каштанами, рыжий испанский лук, груши и яблоки, сложенные в большие разноцветные пирамиды, на самых видных местах висели спелые виноградные гроздья, груды орехов напоминали о прогулках по лесам, оранжевые и сочные апельсины, казалось, упрашивали, чтобы их унесли домой и съели после обеда. А лавки с колониальными товарами! Смешанные ароматы кофе и чая приятно щекотали обоняние, миндаль сверкал белизною, палочки корицы головокружительно пахли, засахаренные фрукты были обильно посыпаны сахаром. Вокруг царила атмосфера радостного ожидания чуда.

Тем временем наши путники достигли предместий города. Дорога привела их к дому писца Скруджа, его звали Боб Крэчит, и дух благословил его небогатое жилище и окропил несколькими каплями из своего факела. Подумайте только! Боб получал всего пятнадцать шиллингов в неделю, а дух настоящего Рождества благословил его скромную небольшую квартирку.

Госпожа Крэчит, жена его, одетая очень бедно, но украшенная лентами, накрывала на стол вместе с дочерью, сын Питер пробовал вилкой, сварился ли картофель. Два младшие Крэчита – мальчик и девочка – скакали вокруг стола, восхваляя до небес Питера, который, громко ударив в крышку кастрюли, возвестил, что картофель пора вынуть и очистить.

Все в нетерпении ждали отца, который должен был прийти с минуты на минуту. Наконец он появился, неся на плечах маленького Тима, ибо, увы, Тим носил костыль и ножки его были заделаны в железные лубки.