– Как вёл себя Тим в церкви? – спросила госпожа Крэчит.

– Как золотой мальчик, даже лучше. – отвечал Боб, – Возвращаясь домой, он сказал, что было полезно напомнить своим видом в день Рождества о Том, кто заставлял хромых ходить и слепых видеть.

Голос Боба задрожал, когда он говорил это, но тут Питер и вездесущие молодые Крэчиты торжественно внесли гуся.

Гусь произвел такое волнение, как будто он самая редкая птица, – и вправду, в этом доме гусь являлся очень редко. Последние приготовления к рождественскому столу были закончены, и все уселись на свои места. Боб произнёс молитву, а госпожа Крэчит разрезала гуся. Какой это был гусь! Нежность, аромат, вкус его вызывали невообразимый восторг.

Дальше – пудинг! Вокруг разнёсся такой запах, какой может быть, только если пудинг удался! Наконец обед был окончен, скатерть снята. Всё семейство уселось у камина. Каштаны с шумом шипели и трещали на огне. Боб торжественно пожелал всем радостного Рождества. Всё семейство в один голос повторило его слова, а Тим после всех произнёс:

– Да будет над каждым из нас благословение Бога, его любовь и благодать.

– Дух, – сказал Скрудж с выражением участия, которое было ему чуждо, – скажи мне, будет ли жить Тим?

– Я вижу пустое место в углу около камина, – ответил тот, – и бережно сохраняемый в семье одинокий костыль. Если эти тени не изменятся в будущем, то ребёнок умрёт.

– Нет, нет, – воскликнул Скрудж. – О нет, добрый дух, скажи, что он будет спасён!

– Если эти тени не изменятся в будущем, – повторил дух, – он не встретит следующее Рождество. Но что с того? Пускай умирает: он этим уменьшит излишек народонаселения.

Скрудж наклонил голову, услыхав свои собственные слова, им овладели раскаяние и грусть. А дух продолжил:

– Если у тебя человеческое сердце, а не камень, не повторяй этих злых, фальшивых, глупых слов, пока ты не узнаешь, что такое излишек народонаселения и где он находится. Тебе ли решать, кому жить и кому умирать? В глазах Бога ты, может быть, менее достоин жить, нежели миллионы таких бедных детей.

Скрудж, услыхав этот упрёк, склонил голову и опустил глаза. Но быстро поднял их, услыхав своё имя.

– За здоровье мистера Скруджа! – провозгласил Боб. – Пью за здоровье господина Скруджа, которому мы обязаны этим пиром.

– Которому мы все обязаны этим пиром?! – воскликнула госпожа Крэчит, краснея от волнения. – Я бы желала, чтоб он был здесь. Я бы высказала ему своё мнение о нём, пусть бы он его скушал с аппетитом. Только в такой великий праздник и может случиться, чтобы кто-то желал здоровья такому отвратительному, скупому, злому, бесчувственному человеку, как мистер Скрудж. Тебе ли этого не знать, мой бедный.

Очевидно, что Скрудж был страшилищем всего семейства. Одно его имя навлекло тёмную тень, которая не рассеялась в продолжение нескольких минут.

Праздник продолжился. И хотя семейство Крэчитов было отнюдь не богато, еда не изысканной, платья изношены, а Питер, вероятно, был хорошо знаком с кредиторами, Крэчиты были счастливы, благодарны Богу и за то малое, что им даровано. Исчезая, они казались ещё счастливее при свете факела, которым дух благословил их на прощанье. Скрудж до последней минуты пристально смотрел на них и в особенности на маленького Тима.

Между тем стало темно, пошёл сильный снег. Судя по числу людей на улицах, отправлявшихся провести вечер в кругу друзей, можно было подумать, что дома не осталось никого и некому принять гостей. Но, напротив, каждый дом ожидал гостей, и в каждом доме ярко и весело пылали камины. О, как дух радовался всему! Он посылал каждому дому свои благословения. Все были веселы, все радовались.

Дух привёл Скруджа к мрачному и пустынному болоту, на котором были нагромождены чудовищные массы камней, придававшие всей местности устрашающий вид. Ничто не росло здесь, кроме мха, терновника и жёсткой травы. Здесь жили рудокопы, работающие в недрах земли, но и они встречали Рождество.

В окне одной лачуги горел свет, и дух со Скруджем увидели весёлое общество, собравшееся вокруг пылающего огня. Все были одеты в лучшие праздничные платья, старик пел рождественскую песнь, время от времени все хором подхватывали её.

Но дух вёл Скруджа дальше. Куда? Не к морю же? Именно к морю. В нескольких милях от берега, на мрачной гряде подводных скал, где круглый год разбивались кипучие волны, стоял одинокий маяк. Но даже здесь два человека, смотревшие за маяком, развели огонь, пожелали друг другу радостного Рождества и один из них затянул громкую песню, похожую на завывание бури.

Дух снова пустился в путь над тёмным и мрачным морем, удаляясь от берега, пока они не спустились на какой-то корабль. Рулевые, вахтенные на баке, офицеры на вахте – все эти тёмные фигуры казались привидениями на своих постах, но каждый напевал вполголоса рождественскую песнь или думал о Рождестве. И каждому человеку на корабле случилось в этот день чаще, чем обычно, сказать доброе слово своему ближнему, каждый вдали от дома вспоминал своих близких и знал, что в этот день они с любовью вспоминают о нём.

Но тут издалека донёсся громкий заливистый хохот, и Скрудж узнал в нём голос своего племянника. Они очутились в его комнате, украшенной к Рождеству. Племянник Скруджа хохотал, держась за бока, жена вторила ему, их заразительный смех подхватили собравшиеся у них друзья.

– Он сказал мне, что Рождество – вздор! – воскликнул наконец племянник Скруджа. – И ещё сам верит этому. Конечно, он не так любезен, как мог бы быть. Однако творимое им зло наказывает его самого, и потому я не могу сердиться.

– Но ведь он очень богат, Фред, – проговорила его жена.

– Что толку в его богатстве, моя милая: оно не приносит ему никакой пользы, он не делает из него никакого добра, он даже на себя его не тратит, даже не тешится мыслью – ха, ха, ха! – что богатство его достанется когда-нибудь нам.

– Я его терпеть не могу, – сказала жена.

– А я вовсе нет. Мне жаль его. Кто страдает от дурного характера? Он сам. Например, он вбил себе в голову не любить нас и отказался прийти обедать с нами. В итоге он теряет обед, хотя и не бог знает какой. И более весёлое общество, чем найдёт наедине со своими мыслями в сырой конторе или в своих пыльных комнатах. Я намерен приглашать его каждый год, как бы он это ни принял, потому что мне жаль его.

Теперь настала очередь всему обществу смеяться над Фредом за его надежду поколебать Скруджа, но по своему добродушию он не очень обращал внимание на это.

После чая весёлая компания занялась музыкой и пением. Жена племянника Скруджа сыграла на арфе маленькую арию, очень простенькую, которую пела и девочка, приезжавшая в школу за Эбенезером, как о том напомнил ему дух прошедшего Рождества. Под звуки этой арии сердце Скруджа таяло. Он подумал о том, что если бы он мог много лет тому назад чаще слышать эту песенку, то устроил бы свою жизнь совершенно иначе и жил бы счастливо.

Но не весь вечер был посвящён музыке. Немного спустя общество стало играть в жмурки, потом в фанты. Скрудж также принимал участие в игре; он совершенно забывал, что голос его не был слышен остальным: громко высказывал свои догадки и нередко отгадывал совершенно верно.

После началась другая игра. То была игра в «да и нет». Племянник Скруджа должен был загадать что-нибудь, а остальные отгадывать, при этом он мог отвечать на их вопросы только словами «да» или «нет». Из ответов на многочисленные вопросы, посыпавшиеся на Фреда, оказалось, что им загадан живой зверь, неприятный, дикий, который иногда ворчит, иногда хрюкает, иногда говорит, живёт в Лондоне, ходит по улицам, его не водят напоказ, он не живёт в зверинце и не предназначен на убой, он не лошадь, не осёл, не корова, не бык, не тигр, не собака, не свинья, не кошка, не медведь.

Наконец его полненькая сестра воскликнула:

– Я отгадала! Я знаю, что это такое, Фред! Это ваш дядя, Скру-у-удж!