– Я ношу цепь, которую сковал себе при жизни, постепенно прибавляя к ней звено за звеном. Неужели тебе не кажутся знакомыми эти звенья? Или, может быть, ты желаешь знать вес и длину той цепи, которую сам носишь? Она была такой же, как моя, семь лет тому назад. С тех пор ты много над нею работал, она получилась ещё тяжелее.

С каждым словом бывшего компаньона Скрудж дрожал всё сильнее. Он посмотрел на пол, как бы желая увидеть вокруг себя длинную железную цепь, но не увидел ничего.

– Сегодня я пришёл предупредить тебя, Эбенезер, – продолжил дух, – что ты можешь ещё избежать моей участи; я придумал для этого средство. Тебя посетят три духа.

У Скруджа самого был уже вид привидения.

– Ожидай первого из них завтра, когда пробьёт час ночи. Второго – в следующую ночь, в то же время. Третий придет в третью ночь, с последним ударом полночи. Меня ты больше не увидишь; но помни всё, что я сказал.

Тень Марли медленно растаяла, и снова воцарилась тишина. Скрудж быстро запер окно и осмотрел дверь: она была заперта, задвижка цела. Он хотел, по обыкновению, сказать «вздор», но остановился на первом звуке. От волнения ли, от усталости или позднего часа ночи Скрудж почувствовал сильную потребность в отдыхе, бросился в постель не раздеваясь и тотчас заснул.

Когда наш герой проснулся, было так темно, что он едва мог отличать прозрачные окна от непрозрачных стен своей комнаты. Тяжёлый колокол пробил шесть, затем семь, восемь, и так до двенадцати, и остановился. Двенадцать! Он вскочил с постели и выглянул в окно. Там было темно, туманно и чрезвычайно холодно, на улице не было никакого движения.

Мысль о тени Марли крайне тревожила Скруджа. Сомнения грызли его: сон или нет? Он лежал в раздумьях, пока куранты не пробили час.

В то же мгновение в комнату ворвался свет, и полог у постели был отдёрнут чьей-то рукой. Скрудж вскочил и встретился лицом к лицу с неземным посетителем. Ночной гость имел фигуру ребёнка, белые волосы до плеч, на лице не было ни одной морщинки. На нём была белоснежная туника, опоясанная блестящим поясом, в руке зелёная ветка, а платье украшено летними цветами.

– Я дух прошедшего Рождества.

– Давно прошедшего? – полюбопытствовал Скрудж, присматриваясь к крошечному существу.

– Нет, вашего последнего Рождества, – ответил тот, протягивая руку и ласково увлекая за собой.

Они прошли сквозь стену и очутились на просёлочной дороге, по обеим сторонам которой тянулись поля. Город скрылся из вида, исчезли также темнота и туман; был ясный холодный зимний день, земля была покрыта снегом.

Скрудж осмотрелся и узнал:

– Боже мой! Я здесь воспитывался; я был здесь ребёнком!

Ему чудились в воздухе тысячи запахов, с которыми связывались сотни давным-давно забытых дум, надежд, радостей и забот. Он узнавал каждые ворота, каждый столб, каждое дерево. Вскоре показался маленький городок, мост, церковь, извивающаяся река. Несколько косматых лошадёнок бежали мелкой рысцой, и мальчики, ехавшие верхом, перекликались друг с другом. Дети были чрезвычайно веселы, их звонкий смех раздавался далеко по воздуху.

– Это только тени того, что когда-то существовало, – произнёс дух, – они не видят и не слышат нас.

Весёлая ватага приближалась, Скрудж каждого знал по имени. Почему он так радовался, видя их, почему холодные глаза заблестели и сердце забилось, почему доставляло ему удовольствие слышать, как они желали друг другу весёлого Рождества, расставаясь на перекрёстках? Что было в Рождестве радостного для него? Прочь мысли о радостном Рождестве!

– Школа ещё не совсем опустела, – сказал дух. – Там до сих пор сидит одинокий мальчик, оставленный своими близкими.

Банкир понял, что он это знает, и заплакал. Они свернули с дороги на хорошо знакомую Скруджу тропинку и подошли к тёмному кирпичному строению, над крышей которого возвышалась небольшая башенка с колоколом и флюгером. Это был большой дом, совершенно запущенный. Стены его были покрыты плесенью, окна разбиты, ворота развалились, в конюшнях гуляли и кудахтали куры; сараи и навесы заросли травой. Из мрачной передней можно было заглянуть в комнаты и видеть их убогую обстановку, холод и запущенность.

Посетители прошли через переднюю и остановились у двери в заднюю часть дома. Дверь отворилась: в мрачной убогой комнате сидел у слабого огня одинокий ребёнок и читал. Скрудж сел на скамейку и заплакал от жалости к маленькому себе, несчастному и забытому, как бывало в то время.

– Я бы желал… – пробормотал он, вытерев слёзы рукавом и оглядываясь, – но теперь уже поздно.

– В чём дело? – спросил дух.

– В прошлую ночь один мальчик пел у моих дверей рождественскую песнь; мне бы хотелось дать ему что-нибудь.

Тут на лице духа показалась задумчивая улыбка; он сделал движение рукою:

– Посмотрим другое Рождество.

И при этих словах прежний маленький Скрудж вдруг сделался старше, а комната стала немножко темнее и ещё грязнее. Двери покосило, окна потрескались, штукатурка осыпалась с потолка. И вот опять он здесь один, когда все мальчики отправились домой на весёлые праздники.

Он теперь не читал, но в отчаянии ходил взад и вперёд по комнате. Дверь отворилась, и маленькая девочка вбежала в комнату, бросилась ему на шею с поцелуями:

– Милый, милый мой брат! Я приехала за тобою, чтобы отвезти тебя домой, домой, домой!

– Домой, маленькая Фанни? – спросил удивлённый мальчик.

– Да, – отвечала сияющая от радости девочка, – домой, совсем и навсегда. Отец стал такой добрый, он так ласково говорил со мною один вечер, когда я шла спать, что я не побоялась спросить его ещё раз, можешь ли ты вернуться домой. Он ответил, что можешь, и послал меня в карете за тобою. Ты никогда больше не вернёшься сюда; мы проведём все праздники вместе и будем веселиться!

Она хлопала в ладоши, смеялась и вставала на цыпочки, чтобы обнять его. Затем, с детской поспешностью, потащила Эбенезера к двери; он был вовсе не прочь следовать за нею. Чемодан молодого Скруджа был уже привязан наверху кареты, и дети поспешили проститься со школьным учителем.

– Она была нежным созданием, которое могло увянуть от дуновения малейшего ветерка, – заметил дух, – но у неё было доброе сердце. Когда она умерла, от неё остались, кажется, дети.

– Один ребёнок, – отвечал Скрудж.

– Да. Твой племянник.

Скруджу сделалось неловко, и он коротко кивнул.

Путешественники покинули школу и в тот же миг очутились на многолюдных улицах города, по которым сновали взад и вперёд тени прохожих, мелькали тени телег и карет. По убранству лавок было видно, что и тут празднуется Рождество; только теперь уже был вечер, и улицы были освещены.

Дух остановился у двери конторы оптового магазина и спросил Скруджа, узнаёт ли он место.

– Узнаю ли я! – воскликнул тот. – Я был здесь учеником!

Они вошли. Старый Фецвиг, нисколько не изменившийся, положил перо и посмотрел на часы, которые показывали семь. Он потёр руки, поправил свой жилет и закричал довольным, густым весёлым голосом:

– Эй, сюда, Эбенезер, Дик!

Молодой Скрудж вбежал в комнату со своим товарищем.

– Ну, дети мои, – сказал Фецвиг, – довольно работать! Сегодня канун Рождества! Чтоб ставни были заперты в одно мгновение ока!

Ставни были закрыты, уборка была окончена в минуту. Всё, что стояло в комнате, было унесено, пол выметен и вымыт, лампы заправлены, камин затоплен, и контора обратилась в бальный зал, такой уютный, тёплый, сухой и светлый, какого только можно желать в зимнюю ночь.

Вошёл скрипач с нотами, уселся за высокий пюпитр и начал играть. Вплыла госпожа Фецвиг, лучась добродушной улыбкой, появились три девицы Фецвиг, свеженькие и прелестные, за ними шесть молодых ухажёров, сердца которых принадлежали молодым девушкам. Пришли все служившие в доме: горничная со своим двоюродным братом, булочником; кухарка с молочником, близким приятелем её брата; мальчик, которого привели с улицы, подозревая, что хозяин недостаточно накормил его; девочка, жившая по соседству… Все они, в двадцать пар, пустились танцевать. Отдыхали, опять танцевали; потом играли в фанты, снова танцевали. Затем было подано обильное угощение. Чего там только не было! Когда пробило одиннадцать, бал прекратился. Хозяева, провожая гостей, желали всем весело провести Рождество. Смолкли весёлые голоса, и наши ученики отправились в заднюю комнату спать, восхваляя от всего сердца доброту и щедрость Фецвига.