Но я не жду, чтобы за мной приплыли люди. Вот сижу я сейчас и смотрю на селение пустоглазов, стадо чёрных быков, прайд красных львов, стаю вислоухих волков. Куда девались эти животные, заселявшие мою страну?

Их уничтожали, истребляли тысячелетиями. Пока я тут живу, убили ещё кого-нибудь. Этот остров проклят, но проклятье оберегает его от уничтожения. Всего год здесь пробыл один маленький человек, и он ужасается тому, что натворил.

Вырванные с корнем деревья, познавшие страх «волшебной палки» звери и птицы, принесённые в жертву на опыты зайцы… Я убивал природу, изгалялся над пустоглазами. Верёвка, кнут, носок — чего стоят мои попытки «приручить»? А семья Громилы! Глава селения познал от меня столько унижений, что не сосчитать. Одинокий человек превратил в свалку несколько домов в древнем городе, которые тысячу лет хранили в себе память хозяев.

Я не высматриваю больше корабли в Чёрном океане. Моё спасение означает страдания пустоглазам, гибель Абадоны, которую не стёрли века. Но люди, конечно же, поплывут в Чёрный океан, мы не учимся на чужих ошибках. Мы любим нестись навстречу смерти и сеем её, как сеятель, семена.

Отсутствие разума научило меня любить жизнь. Отсутствие знаний сподвигло на развитие магии. Я хочу вернуться домой, но не буду жалеть, если последние дни проведу с пустоглазами. Увидеть бы Гретис хоть на миг, и я останусь счастлив до конца своих дней.

Это была последняя запись дневника. То, что ты увидишь дальше, Гретис, я написал уже в Тенкуни.

30 герматены. Я не собирался отмечать годовщину кораблекрушения и своего вечного заточения на острове. Я забыл про дневник и календарь, жил, не думая о дне грядущем. Утром меня разбудили крики пустоглазов. Солнце не взошло, они уже проснулись и направились вглубь острова. Шли как заворожённые, не отзываясь на мои слова и движения. Матери несли детей, немощные старики вдруг нашли в себе силы идти.

Бежать за ними — было моим решением.

По дороге моё селение объединилось с другими. Пустоглазам не было конца, они всё шли и шли. В сторону Абадоны. Я залез на спину Лича, он так и понёс меня, поддерживая сзади. Утро сменилось днём, день вечером. А затем наступила ночь, освящаемая ярким месяцем и мириадами звёзд. Пустоглазы не останавливались, чтобы передохнуть, поесть.

В Абадону входили все селения острова. Тысяч двадцать, если не больше! Их целью был театр. Кто бежал, кто прыгал, но все устремлялись к арене с одеждой. В жестах животных не было грубости, вялости, когда они надевали на себя и на детей туники. Никто не остался голым, несколько рядов с одеянием лежали без дела.

Меня пронзил ужас. В небе раступились тучи и ударил столб яркого света. Пустоглазы запели.

Они пели и уменьшались в росте, волосы исчезали с их тел.

Такого просто не могло быть! Древний город заполонили люди.

Подтянутые могучие мужчины, грациозные женщины, дряхлые старики и совсем юные дети… Это были люди. Такие же как я, такие же как ты, Гретис! Облачённые в одежды вельмож, судей и кумрафетов они высокомерно взирали на заросшего рваного дикаря. На вытянутых жилистых лицах мужчин и нежных, как розы, личиках женщин отобразилась вся гордыня этого мира. Я казался таким жалким перед этими величественными людьми, что становилось страшно.

Но миг, и спесивость их сменилась страхом, изумлением.

— Вечный человек, вечный человек… вечный человек, — разносилось по арене. Тысячи испуганных до смерти глаз не сводились с меня, каждый мой жест вызывал в людях трепыхание.

— Кто вы такие? — закричал я, с ужасом замечая, что, несмотря на разные лица и одежду, причёски у всех одинаковые — мужчины коротко подстрижены, распущенные волосы у женщин до плеч.

— Мы абадоны, — услышал я мощный голос от существа, которое пару минут назад было моим пустоглазом по кличке Лич. Мой недавний друг, полузверь-получеловек протянул руку. — Как твоё имя, вечный человек?

— Ю-юрсан. Юрсан Хакен. Так вы люди?

— Мы абадоны, — раздался у меня за спиной бас мужчины, похожего сильно на Лича, но с тёмными волосами и куда крупным телосложением. — Мы не люди, баче и не звери, за которых ты принял нас, вечный человек. Я не забыл, как ты подносил к моему лику смрадное тряпьё.

Моё смятение с каждым словом, которое я слышал в толпе или от вожака, становилось сильнее. Не зная, что делать, я стал просить прощение у Громилы.

— Имя моё Цоблерай, а заглавие — кумрафет.

«Наместник деревни», — перевёл я про себя титул вожака. Но вслух не произнёс. Я ожидал, что это надменное существо набросится на меня, как сделало тотчас, когда я тыкнул ему носком в лицо. Но в гордости Цоблерая не было ничего страшного, глава селения смотрел на меня как на далёкого, потерянного, но младшего брата. Уж не знаю, показалось ли мне, но в его глазах мелькнула слезинка.

— Вечные люди… вы не отошли к Богам. Вы живёте на сей земле!

— Лич, Кира! — повернулся я к самым близким… пустоглазам.

— Юрсан, мы — Шеилия и Парра, — улыбнулся Лич. — А это наша дочь… наша дочь…

Кира прижала к сердцу Лубу, крупненькую человеческую малышку:

— Наречём её Десарией. Юрсан, благодарим, что спас жизнь нашей Десарии.

В толпе возрастало копошение, люди, называющие себя абадонами, толкались, бранились и всё для того, чтобы потрогать меня руками. Воскликнуть «вечный человек»! Они спрашивали меня про громкую палку, которая постоянно пугала их, интересовались, как я попал на остров. Но столькими вопросами, сколько было у меня, не обладал ни один из этих людей!

— Да ответьте ж, кто вы такие! — закричал во весь голос я.

— Ответим, — кивнул мой друг Шеилия. — Баче ответь нам дващи, Юрсан Хакен, магия твоя… Это не одна из четырёх природ. Ныне много магий?

— Восемнадцать. Я целитель.

— Сохраняешь жизнь намедни. Это благо… — издал громкий вздох Шеилия. — Добро, расскажем мы тебе грустную жизнь абадон. Сие тысяча сто тридцать осьмой година, толь и живут абадоны. Баче брала оная повесть начало две тысячи лет назад.

Он присел на гладкий камень, служивший раньше стулом театра, к нему опустилась Парра. Абадоны суетились вокруг меня, но я видел, что для них есть вещи важнее «вечного человека»: прижать к сердцу ребёнка, принявшего человеческий облик, насладиться красивыми речами, размять ноги, просто почувствовать себя человеком, а не зверем. Они разрывались между всеми этими желаниями, а тут ещё Юрсан Хакен. Я больше не вставал и не красовался перед абадонами, я слушал Шеилию, а в спину мне дышал Цоблерай.

— …Оная повесть брала начало две тысячи лет назад. Отрок, чьё имя не запомнили древние сказания, изуведить мир хотел, магию познать и дотронуться до богов. Единою дню невольно он магию своего брата поглотил. Вышел свет, глаза затмевающий, из тела младенца шести лет и растёкся по земле. Отрок рассказал о своём даре односельчанам, те разнести весть в город. И с того дня началась новая эпоха. Эпоха, когда вода, огонь, земля и воздух — дары наших любимых богов, стали выкрадываться из тел и душ людей, как яблоки, покоившиеся в мешках.

Нелегко оказалось воровать магию. Ох, как нелегко. Лишь человек, познавший свой дар в полной силе, мог забрать его у ближнего. Но сие горе не останавливало людей на пути к владычеству на земле, в сердцах человеческих. Шли годины, умирали и рождались правители, воды и горы менялись на картах летописцев. Магическое воровство превращалось в искусство, кий знали избранные. И тогда люди вопросили к небесам. Аще магия это жизнь, это часть природы, можем мы таче забрать саму жизнь? Слились одним днём великие маги со своими жертвами, и перестало биться сердце несчастных. Баче ничто не может в природе умереть навсегда. Отобранная магия поглощается землёй, душа человеческая ищет живое пристанище. Она мчится по свету и за одно-два мгновения вселяется в близкое ей тело, а душу того человека умерщвляет. Душа девы попадает в тело чистой девы, душа мужа в мужа, младенец в младенца. И возраст их не должен разниться больше пятнадцати дней.