— Аахен, а какая у тебя магия? — весело спросила Нулефер.

— А ты угадай, — растянул он губы в улыбке.

«Наверное, хочет, чтобы я назвала его огневиком, — от Нулефер не ушло маленькая гордыня, что появилась на лице парня. Но на могущественного огневника Аахен не походил. На его скромное лицо сложно было подобрать магию, хотя Нулефер знала, что определять магию по внешности, это всё равно что давать человеку характер чисто из-за его ровного или кривого носа. — Ну, как ты смотришь на меня пронзительно, будто что-то впитываешь, я бы назвала тебя мыслечтец.

— Мысли я могу читать, — засмеялся Аахен.

— Хорошо, отгадай теперь ты, какое слово я задумала, — бросила вызов Нулефер. Над словом она долго не думала, взглянула окно, увидела птицевещателя с соколом и загадала эту птицу.

Аахен присмотрел к ней и сказал:

— Твоё слово — молоко.

— А вот и нет! — обрадовалась победе Нулефер. — Я думала о соколе. Плохой из тебя мыслечтец.

— Вообще-то, прекрасный. Я ведь узнал твоё слово. Правило мыслечтеца номер один — позволь жертве самой рассказать о себе правду. Самое лучшее это чистосердечное признание, магам остаётся только сверять правду с ложью. И, впрочем, я знал твоё настоящее слово, его легко было отгадать. Ты посмотрела на птицу, и я это уловил, — Аахен похлопал дружески девушку по плечу. — Это я так, балуюсь иногда мыслями. На самом деле я растеневик.

Он подошёл к цветочному горшку и оторвал пожелтевший росток. Одного взгляда юноши хватило, что стебель позеленел и на нём распустился фиолетовый цветок. Нулефер безобидно засмеялась, вот уж точно, какая магия подходит очкарику Аахену.

Только она протянула руку к цветку, как в двери раздался хлопок и в коридор вбежали десять вооружённых саблями, револьверами и воздушными потоками оруженосцев. Рядом с ними стояла бледная Ханна.

— Вот он похитил мою дочь! О, Нулефер! — Ханна подскочила к дочери и заслонила от Аахена. — Отойди от него, этот человек самозванец!

Один из бдящих, державший наготове водную петлю, как у Урсулы, рванулся к Аахену. Ещё немного и петля бы скрутился бы парня, а за ней последовали бы настоящие наручники, что приготовил его напарник. Но только вода коснулась Аахена, оруженосец изменился в лице, отпрыгнул назад и пролепетал:

— Вы? Старейшина Тверей? О, простите, малерз Тверей, не признали!

Он щёлкнул пальцем, и по его команде все бдящие спрятали оружие. Аахен стыдливо опустил глаза в пол. Уголок губ криво дёрнулся, однако сам юноша ничего сказать в своё оправдание не мог. Нулефер так и застыла, секунду она приходила в себя, проговорил раз десять про себя: «старейшина, старейшина» и вскричала:

— Ты тот самый молодой старейшина? Зачем ты меня обманул?

— Нам бы не дали нормально с тобой поговорить, начались бы одни официозы, — понуро ответил Аахен. — Я хотел лично, без чужих глаз увидеть первого зенрутского мага! Понимаешь, я хотел изучить тебя! Ты ценнейший экземпляр.

— Ах я экземпляр! — покраснела Нулефер и топнула ногой. — За эти слова я с тобой такое сделаю! Такое! — она замолкла. «Что я сделаю старейшине на глазах бдящих? Они меня в порошок за Аахена сотрут». — Мама, пошли. Видеть его не хочу. Экземпляр во мне нашёл, хам!

То, что Аахен оказался старейшиной, успокоило Ханну, она ведь представляла самое худшее. Аахен провернул с ней и дочерью чудную аферу, всё, что он наплёл, было выдумано буквально на ходу. Даже гостиница была сочинена в ту минуту, когда его приняли за экскурсовода, Аахен просто приказал своим людям отвезти вещи Свалоу в ближайший трактир, хотя на самом деле в посольстве хотели, чтобы маг воды и её мама находились в доме рядом с ними. Как только Нулефер освободилась от «похищения» Аахена, ей велели срочно приехать в Намирианский Броциль, так назывался дворец, где сидело правительство Тенкуни.

Её ждали делегации учёных, маготолкователей, богословы и, конечно же, политики. Встречи растянулись на часы. В Нулефер и её маму впились светопоглощающие стёкла, устремились расспросы вещателей, над головой жужжала странная коробка, которую маги называли «радио». Всё это было так утомительно, и главное, не ощущалось дуновение магии, которое в гремучем веселье охватывало все намирианские улочки. Маги между собой хвастались своими новенькими сюртуками, блестящими сапогами, обсуждали избранных старейшин и предугадывали, как будут звать ещё трёх новых старейшинах на следующие выборы через три с половиной года. Тенкунцы с красивыми улыбками на лице задавали Нулефер скользкие и неприятные вопросы, не хочет ли она пополнить численность магов Тенкуни? Во дворце Эмбер Нулефер было не по себе, но здесь она чувствовала одну только гадливость. Если Эмбер и Огастус ещё украшали свой дом ореолом красоты и великолепия королевской жизни, то кроме собственного расчёта магов ничего не волновало. Даже сохранение магии в стране было где-то на задворках, они бы пустили к себе миллион манаров, только бы шла выгода.

— Нулефер, закончились времена, когда маги заботились о магии и видели в ней искусство, — шепнула во время перерыва Ханна и обняла дочь. — Но если ты продолжить искать в магии какой-то сверхъестественный след, я буду с тобой рядом, до конца твоего пути.

Когда закончились знакомства с учёными и вещателями, началось самое для Нулефер волнующее — встреча со старейшинами. Все десять правителей пригласили её с мамой к себе в кабинет, говорили практически о том же самом, что и вещатели, только с должным вниманием продумывали каждое своё слово. О магии шло мало разговоров, что неудивительно, ведь шестеро старейшин были манарами. Больше беседа уходила в сторону недавнего зенрутского восстания, добычи сероземельника и чью бы Нулефер заняла сторону, если бы в Тенкуни маги объявили войну манарам. Особенно интересовался мнением девушки первейший старейшина — седовласый длиннобородый Ваксма Видоном, записывающий её ответы с помощью щелчков на своеобразной машинке. Аахен держался стойко, наверняка, о его поступке знали все, но он и вида не показывал, что, никого не предупредив, совершил наглую выходку, несоответствующую его должности. Он снова перешёл на «вы», не допускал вольностей о науке, однако случайно вспомнил Агасфера и затонувшую Абадону. Да и под конец не удержался, и сказал, что на днях Нулефер хочет видеть его семья.

***

На жутком холоде у стен Броциля стоял Идо Тенрик. Он не чувствовал ног и рук, на нём кроме лёгкого одеяния ничего не было. Идо злился и ругался, что нельзя из-за «замков» попасть во дворец и подслушать разговоры старейшин с Нулефер. «Согласился же на эту авантюру… Тимер, ты невыносим. Как тебя только земля носит. Бр-р. Меня чуть не разоблачили в порту. Ха, как ты бы тогда обошёлся без своего лучшего и теперь единственного проходящего?».

Но жалуйся не жалуйся на погоду и не ищи мага света, чтобы он согрел немного улицу, Идо понимал, возможно, от него и его действий зависит будущая судьба Кровавого общества. Нулефер оказалась ухватистой девчонкой, в первый же день приблизила к себе старейшину Тенкуни. Но можно ли его будет прихватить в свои руки? Старейшина не малый ребёнок, которого легко и просто задурить, тем более старейшина из родовитой семьи. Семейка Твереев… «Удивительная семейка!» — причмокнул Идо. Её глава Леокурт Тверей, он же Тенкунский Лев, придумал начало новой, неведанной ранее для Тенкуни традиции — править вечно, ставя во главе государства жену и детей. Он управлял страной долгих семь лет в должности простого старейшины, ещё потом тридцать лет жизни потратил на первейшего, но столь длинной власти Леокурту оказалось мало. После его ухода в совет вошла жена Даития, изменившая возрастной ценз таким образом, что после неё тут же смог принести клятву верности стране двадцатилетний сын. У Леокурта ещё и дочь подрастает… Попробуй прибери к своим рукам ребёнка этого человека, попробуй замути голову сына двух мыслечтецов! «Если мои опасения верны», — думал Идо, — то к Нулефер и близко ему подойти не получится. Но если в Аахене окажется родственная для Кровавого общества душа, то старейшина, его знания и влияние станут лучшим подарком для зенрутского террора».