Потому что он был женат, а она лгала.

Влюбиться в него было так просто. Взрослый Драко Малфой был великолепен: он был красив, умен и чертовски сексуален. А еще он любил – любил своего сына, и был в этой любви прекрасен, как ни один мужчина на свете. Он смотрел на неё так, как будто она была кем-то особенным. Он хотел её. Заботился о ней. Любовался ею. Влюбиться в него было легче легкого.

Любить его было тяжело. Безнадежно, бесперспективно, безрадостно. Одни сплошные “без”. Он был все так же красив, но холоден и равнодушен всегда, кроме быстротечных часов наедине. Слишком умен, чтобы не совершать ошибок и не подходить к ней ближе, чем уже сделал. Её тянуло к нему, словно самым мощным в мире магнитом, но невозможно было забыть: он не её. И её никогда не станет. Он больше не смотрел на неё, никак. Хотел заниматься сексом с ней, но не спать в её постели. Всегда был внимателен к её телу и желаниям, но не замечал её чувств. И с каждым днем находиться рядом с ним, так близко – но не сметь протянуть руку навстречу становилось все мучительнее, превращая все её существование в беспрерывную пытку.

Она так много думала об этом. Контролировала каждый свой жест, каждый взгляд, каждый шаг – чтобы не попасться, не выдать себя ненароком; чтобы он не догадался, что давно стал для неё гораздо большим, чем просто любовником. Если сначала они оба считали запретным секс, то теперь она понимала: её любовь к нему – вот что по-настоящему запретно. Это могло стать концом всего, это бы её погубило – если бы только он узнал. Если бы хоть раз посмотрел на неё внимательнее и обо всем догадался.

Их тайные встречи были единственным временем, когда Гермиона отпускала себя и позволяла себе чуть больше. Обнимать, целовать, дарить ему наслаждение, исполнять абсолютно любые желания. Касаться. Пробовать его на вкус. Дышать им. Шептать его имя, словно молитву, повторяя его снова и снова, словно он был единственным её божеством.

С каждым днем это чувство к нему, которое она боялась назвать даже мысленно, росло все больше и больше, затапливая все её существо, и то и дело грозясь выплеснуться наружу. Она впивалась ногтями в ладони, чтобы ненароком не коснуться. Отводила взгляд. Кусала губы, не давая словам прорваться.

И, конечно, ошиблась.

Всего один раз.

В минуту абсолютной расслабленности после ошеломительного оргазма, когда она обессиленно рухнула в его объятия, уткнувшись в плечо чуть ниже ключицы и лизнув его соленую кожу, тихо шепнула: “Боже, как же я тебя люблю!..“

Она не собиралась этого говорить.

Только подумала.

Про себя, как и накануне, и за день до этого. Как всегда.

Но чертовы губы шевельнулись, а из горла вырвался этот предательский, невозможный шепот.

Гермиона поняла, что натворила, в ту же секунду, почувствовав, как под ней напряглись его мышцы. Как он слегка дернулся – а потом вновь расслабился, так быстро, что она могла подумать, что ошиблась.

Он не сказал ни слова – наверное, все-таки не расслышал.

Оделся и ушел, как обычно – может, решил, что ему показалось.

Но следующим вечером – не пришел.

========== Глава 43. ==========

Остаток ночи Гермиона провела отвратительно.

Она вертелась в постели, бесконечно ворочаясь в попытках устроиться поудобнее и наконец-то уснуть. Потом заставила себя встать и принять ванну, смывая с себя его запах – вместе с его потом, спермой и слюной. Смывая все, что привыкла так бережно хранить на себе до последнего, надеясь, что так будет легче выбросить из головы свою ошибку и не думать о том, что будет теперь.

Это не помогло. Лишь под утро ей удалось забыться, но сон все равно был поверхностным и беспокойным – но хотя бы без мыслей, страхов и тревог. И без сновидений.

На завтраке Малфоя не было – по словам домовика, хозяин рано отбыл на работу. Его отсутствие сказало ей гораздо больше, чем любые слова – он определенно все услышал. И теперь, очевидно, не знал, что с этим делать. Что делать с ней и их злосчастным романом, который благодаря единственной неосторожной фразе моментально потерял статус временной интрижки и перерос во что-то большее – и едва ли нужное ему.

Встречи за ужином она ждала, как приговора. Весь день в голове крутились вопросы: придет ли он?.. Или будет избегать её до тех пор, пока она сама не поймет прозрачного намека?..

Гермиону разрывало два противоположных желания.

Первым было, конечно же, пойти и объясниться. Поговорить с Драко, сказать, что она на самом деле не имела в виду того, что сказала, что это просто так, вырвалось от нахлынувших эмоций и ничего не значит. Пообещать, что это ничего не меняет и все их договоренности остаются в силе. Она придумывала десятки слов и аргументов, которые могли бы его убедить, но понимала – все это вранье. А врать Гермиона Грейнджер толком никогда не умела. Да и был ли смысл лгать, если Малфою будет достаточно одного внимательного взгляда, чтобы понять правду и без слов?..

Вторым же желанием, точнее, просто доводом её крохотной разумной части, было оставить все, как есть. Ничего не говорить, не объяснять, не выворачивать сердце и душу наизнанку перед ним, топча все, что еще оставалось от её гордости. Позволить ему думать что угодно, и прекратить их встречи. Игнорировать, сбегать, избегать друг друга – это было бы разумно. Это было бы правильно. В первую очередь – для неё самой. Осталось меньше двух месяцев до Рождества, ей просто нужно сжать зубы и перетерпеть – а потом она больше не увидит Малфоя, и когда-нибудь все забудется. Говорят, время лечит – вылечит и её. Это звучало так разумно, так правильно – но почему-то хотелось впиться зубами во что-нибудь и взвыть от боли, разреветься в голос, кричать и швыряться вещами, броситься к нему на шею, упасть в ноги и умолять никогда, ни за что больше её не отпускать. Быть его любовницей при живой жене? Пусть. Любить его, зная, что для него это не больше, чем просто секс – ладно. Наплевать на все свои условия и безоговорочно принять его, какими бы они ни были – пожалуйста. Все, что угодно. Только бы он продолжал быть с ней – хотя бы иногда. Позволял касаться, целовать, дышать им. Чтобы остался. Хоть как-то. К черту гордость, к черту достоинство, когда боль от одной мысли, что между ними все кончено, что она сама все испортила, разрывала её изнутри хуже, чем Круцио.

На ужин Малфой все-таки пришел. Опоздал на восемь с половиной минут – но пришел, и, ласково чмокнув Скорпиуса в светлую макушку и не взглянув на неё, занял свое обычное место. Разговор не клеился: он ни о чем не спрашивал, а она не смела заговорить. Если бы не болтовня Скорпи, этот вечер мог бы обосноваться на самой верхушке рейтинга неловких вечеров в её жизни. Когда наконец подали десерт, Гермиона поняла, что больше не вынесет этого ни минуты – и наверняка совершит какую-нибудь несусветную глупость. Это были её правила – не вести никаких разговоров, её просьба – не обмениваться взглядами, её требования – не говорить об этом за пределами её комнат. И теперь она заставила себя выполнить все то, чего безукоризненно и с такой легкостью придерживался он. Но и дышать повисшим в воздухе напряжением было невозможно – поэтому Гермиона извинилась и поднялась к себе, все еще на что-то надеясь. Он же пришел на ужин. Все-таки пришел. Может быть, ему и вовсе наплевать на её неуместные чувства, и он придет и к ней вечером…

Гермиона ждала его. И в десять вечера. И в одиннадцать. Даже в час ночи – не ложилась и все еще ждала.

Но он не пришел.

Не спустился и к завтраку.

Не вернулся в мэнор к ужину.

Скорпиус уже отправился в ванную готовиться ко сну, а Гермиона собирала разбросанные на полу игрушки, когда дверь в игровую распахнулась. Она так и замерла: на коленях, с маленьким дракончиком в побелевших пальцах, смотрящая на него снизу вверх, не способная отвести взгляда.