Малфой выглядел плохо. Так, будто не спал и не ел эти два дня, вот только, в отличие от неё, не прятал бледность и синеву под глазами гламурными чарами.

Что ж, он и правда почти не спал. Зато не пил, хотя очень хотелось – но слишком велик был риск потерять всякий контроль и натворить того, о чем потом будет жалеть.

Он правда хотел остановиться. Прекратить. Больше не приходить к ней вечерами и гнать прочь все мысли о ней в оставшуюся часть суток. Это зашло слишком далеко, и Малфой хотел повернуть обратно, пока не поздно. Он не мог ей дать ничего - и потому должен был, обязан оставить её прямо сейчас. Может быть, если они вернутся к формальным отношениям, общаясь лишь по необходимости, со временем им обоим станет легче смириться с неизбежным.

Но за ужином Малфой понял, что просчитался и переоценил и свою выдержку, и собственное равнодушие. Не смотреть на неё, не касаться, зная, что он не сможет наверстать все это позже, всего через пару часов – было невыносимо. Ужин без их обычных разговоров показался ужасно долгим, а ночь без неё – и вовсе бесконечной. Однако решение было принято, и Драко был твердо намерен его придерживаться. Если ему так трудно держать себя в руках в её присутствии – что ж, значит, он будет её избегать столько, сколько потребуется, чтобы боль притупилась, а неотвязное, непреодолимое желание прикоснуться изжило себя.

И у него почти получилось. Почти.

Ровно до того момента, когда он увидел её прямо перед собой – у своих ног, на коленях, глядящую на него, словно на единственное солнце во Вселенной, с дурацким драконом в руке.

И Малфой сломался.

Сказка про Зайчиху-шутиху, казалось, не имела конца, а пока Скорпи засыпал, он почти неотрывно смотрел на часы и считал минуты – чего не позволял себе с сыном никогда.

Как только малыш перестал вертеться, а дыхание стало ровным и глубоким, Драко ужом выскользнул за дверь – и, стараясь не перейти на бег, пошел к ней.

Он не стучал. Не задавал вопросов. Не сказал ей ни слова. Просто набросился с порога и больше не отпускал. На этот раз в их близости не было ничего утонченного, гедонистского, искусного. Только безумная, сбивающая с ног страсть и непреодолимое желание обладать друг другом – почти как в самый первый их раз. Они не пытались растянуть удовольствие – наоборот, как будто боролись друг с другом, пытаясь проникнуть в другого глубже, крепче, влезть под кожу, впитаться в мышцы, перемешаться клетками и атомами. За первым раундом почти сразу последовал второй, а потом Гермиона и вовсе перестала что-либо соображать, пока её не накрыла с головой тьма после очередного оргазма, и она не впала в забытье, уткнувшись в его плечо.

Проснулась она уже одна – конечно же, одна. Тело ломило, мышцы гудели, как будто после марафона, но в воздухе все еще стоял его терпкий запах, а губы сами собой расплывались в счастливой улыбке: он все-таки пришел. А значит, все останется по-прежнему. Как глупо было страдать и плакать, желая большего – только сейчас, когда она едва не потеряла его совсем, Гермиона осознала, что готова довольствоваться тем, что имеет, не ропща и не мечтая о несбыточном.

И все действительно осталось, как прежде – внешне. Но все же что-то неуловимо поменялось между ними.

Малфой перестал пропускать совместные завтраки и ужины, но по большей части был молчалив и рассеян. Он все так же приходил к ней каждый вечер, но больше не было ни вопросов, ни разговоров, ни фантазий. Если раньше он наслаждался ею, мучительно растягивая удовольствие для обоих, не переставая искушать и соблазнять её ни на минуту, даже когда был в ней, внутри неё – то сейчас это больше напоминало утоление потребности, жажды, нужды. Он больше не смаковал её, словно деликатес, наслаждаясь оттенками вкуса, а жадно набрасывался, практически пожирал, как будто не ел неделями до этого. Теперь он не уходил, оставляя её наедине с мыслями, а настойчиво доводил до последней грани исступления, и останавливался лишь тогда, когда она, обессиленная, опустошенная, выпитая до дна, засыпала в его руках.

Постепенно все эти мелочи накапливались, превращаясь в нечто большее, что-то такое, что Гермионе совсем не нравилось. Её мучило дурное, недоброе предчувствие; интуиция шептала ей, что с Малфоем что-то происходит, что-то, что ей определенно не понравится. Она была уже почти готова поговорить с ним обо всем – но благодаря своим же собственным правилам не могла найти никакой возможности для этого. Обратиться к нему в присутствии Скорпи Гермиона не могла, а когда они оставались наедине – все слова немедленно куда-то испарялись.

Поэтому, когда Драко в один из вечеров оставил их вдвоем со Скорпи, пообещав придти уложить ребенка, но в назначенное время не появился – Гермиона воспользовалась случаем и отправилась его искать.

Успехом увенчалась уже вторая попытка – Малфой обнаружился в той самой комнате, где они не так чтобы давно пили огневиски после падения Скорпи с метлы.

Здесь было темно, все лампы погашены, и лишь немного света давали отблески огня в камине. Окна были наглухо закрыты плотными шторами, а оранжевый свет освещал лишь небольшой кусочек пола перед очагом, резкими черными тенями обрисовывая контур мужской фигуры.

Малфой сидел, вытянув одну ногу к камину, а вторую согнув в колене, на котором безвольно лежала его рука. Голова была откинута на сиденье кресла позади него, и причудливая светотень жестко рисовала на стене его профиль – точеный, острый, точно высеченный из камня… Все это уже было. Это было в точности так же, только в её сне он находился в спальне – она до сих пор не знала, чьей. Гермиона опустила глаза – и увиденное полностью подтвердило её догадку. На полу, рядом с его правой рукой, стоял стакан с янтарно-коричневой жидкостью. А самое главное – от него веяло тем самым горьким, всепоглощающим одиночеством, которое так поразило её еще тогда, когда Малфой приснился ей таким.

Её вторжение сразу же показалось грубым и неуместным, и Гермиона поспешила отступить на шаг, чтобы закрыть за собой дверь, но её остановил тихий оклик.

- Мисс Спэрроу, вы что-то хотели?

- Вообще-то да, - замялась девушка, чувствуя неловкость, как будто её поймали за чем-то неприличным. - Скорпи пора спать, я хотела спросить, вы придете или мне заняться этим самой?

- Давайте сегодня вы, - устало попросил Драко.

- Конечно, - она кивнула и уже собиралась уйти, когда он вновь заговорил:

- Мисс Спэрроу, через неделю в мэноре будет прием. Мне хотелось бы, чтобы вы присутствовали.

- Разве Скорпиус уже достаточно взрослый для таких мероприятий? - не смогла сдержать удивления Гермиона.

- Скорпиус в это время уже будет спать. Я хотел бы, чтобы пришли вы. Не как его гувернантка, а в качестве гостьи.

- Едва ли это будет уместно, мистер Малфой, - поджала она губы. - Я не вхожу в круг тех, кто посещает подобные вечера.

- Я вас приглашаю, - настойчиво повторил Малфой и уставился на неё выжидательным взглядом серых глаз, словно гипнотизируя.

- Мне не место среди ваших друзей, - покачала головой Гермиона. - Извините, мне пора укладывать Скорпи.

Она осторожно прикрыла за собой дверь, и только тогда перевела дыхание.

Зачем он позвал её? Поставить в неловкое положение? Похвастаться трофеем перед друзьями? Или проверить, как она впишется в их высшее общество?.. Впрочем, какими бы ни были цели Малфоя, принять приглашение было безумием – Гермиона Грейнджер была слишком известна, и среди приглашенных мог отыскаться кто-то более наблюдательный, чем Малфой. Так рисковать она не могла.

Не говоря уже обо всем остальном.

Учитывая его настроение, Гермиона ждала его визита этим вечером без особой надежды. Но все же он пришел, и был все так же ненасытен, но одновременно – пронзительно, трепетно нежен, и это лишь разбередило её самые дурные предчувствия.