Пока она раздумывала, трясущиеся пальцы уже сломали печать с фамильным гербом и развернули лист белой, дорогой бумаги – точно такой же, на которой он писал в прошлый раз, думая, что пишет ей.

Я не знаю, какой по счету это лист, на котором я пытаюсь написать тебе.

Все предыдущие уже отправились в камин, и, я думаю, этот постигнет та же участь.

Я даже не знаю, как начать. Как к тебе обратиться. Грейнджер?.. Гермиона?.. Миа?..

Знаешь, ты была права тогда. Я совсем не знаю ту женщину, которой сейчас пишу, как бы её ни звали, какого цвета глаза у неё бы ни были. Я не знаю Гермиону Грейнджер, но и Мии Спэрроу я тоже не знал. Я был слишком высокомерен, слишком заносчив, чтобы внимательно - хотя бы раз!.. - посмотреть на ту, кого считал по положению ниже себя. Нет, я смотрел. Ты знаешь, что я смотрел. Но ни черта не видел дальше собственного носа. Видел красивую, восхитительную, желанную женщину - но так и не разглядел за внешностью человека. Я не могу перестать думать о том, что было бы, задумайся я хоть раз - какая она, Миа Спэрроу?.. Она любит кофе и кофейное мороженое с шоколадной крошкой и соленой карамелью. Ей интересна история магии и магического общества, ведь она готова читать про гоблинские войны на досуге, просто так. Она считает, что в Хогвартсе ужасная программа по маггловедению, плохо преподают ЗОТИ и никуда не годится профессор Бинс. У неё острый ум и доброе сердце. А еще она гордая, сильная и очень смелая. Как мог я не заметить сходства?.. Ответ мне не нравится, и я не хочу его знать - но я устал врать всем вокруг и себе самому. Я ничего не знаю о Гермионе Грейнджер. Когда-то мне казалось, что я знаю о тебе все - как ты проводишь свободное время, какие книги берешь в библиотеке, какие сладости покупаешь в Хогсмиде, за что отчитываешь своих друзей… Салазар, да чего стоила одна твоя Гражданская Ассоциация восстановления независимости эльфов… Но с тех пор прошли годы, а я так и не набрался смелости узнать о тебе больше. Подойти хотя бы немного ближе. Даже толком извиниться за все, что было - и то не смог. А теперь я даже не знаю, с чего начать - все мои поступки по отношению к тебе, все слова, что были сказаны, требуют извинений - но что тебе мои извинения?.. Разве они залечат раны?.. Сотрут из твоей памяти сказанное, сделанное?.. Помогут тебе забыть обо всем и жить дальше, как будто ничего этого не было? Если бы это было хоть отчасти верно, я готов просить прощения вечность.

Ты была рядом со мной полгода. Целых полгода. Всего лишь шесть месяцев. На что я потратил их?.. На глупые, недостойные игры. На недели бессмысленного молчания. На избегание ответственности и страх посмотреть правде в глаза.

Я трус и слабак, Гермиона. Боже, как сложно признаваться в этом именно тебе. Сложно - и в то же время легко, ведь ты и так это знаешь, верно? Ты все видела своими глазами, и мне ни к чему тебе лгать. Я должен был дать Астории свободу - годы назад, на самом-то деле. Но даже тогда, когда я довел её до крайности, до этой дикой истории с Пэнси - я струсил. Испугался последствий - для себя, для Скорпи. Заявил, что тот эпизод ничего не значил. Салазар, да он значил все!.. Какие еще доказательства нужны были, чтобы понять, что я готов забыть обо всем ради мимолетного, призрачного счастья?.. Я должен был признать это еще тогда, и, как взрослый человек, взять на себя ответственность и жить с последствиями своих поступков, а не сохранять фасад благополучия ради сомнительных выгод. Я развелся - и небо не упало на землю, никто не стал изгоем, на нашу фамилию не обрушились проклятия. Как глупо, как эгоцентрично было считать все это время, что кому-то есть дело до каких-то там Малфоев!.. Это все такой бред, знаешь… Впрочем, ты знаешь. Моя беда в том, что я не знал. Все продолжал считать, как в детстве, что мир крутится вокруг меня. А миру наплевать. Всем наплевать. Кроме тебя - и я никак не могу понять, чем заслужил это. Я ведь не принес в твою жизнь ничего хорошего, в то время как ты спасала мою раз за разом, несмотря ни на что. Я знаю, что ты делала это не для меня, а ради Скорпи. Но он - моя жизнь; все, что от неё осталось. Нет таких слов, которые могли бы передать всю глубину моей благодарности за сына. Ты сама едва не погибла, защищая его - а я посмел подозревать и обвинять тебя. Как чудовищно, как несправедливо!.. И я понятия не имею, как все это исправить. Сейчас мне кажется, что самое лучшее, что я могу сделать - исчезнуть из твоей жизни навсегда и никогда больше не напоминать о своем существовании, о всем том зле, что я тебе причинил, всей боли, что принес. Но, может, я снова ошибаюсь?..

Я запутался, господи, Гермиона, я так запутался… Я даже не уверен, каким именем мне тебя называть, хотя точно знаю, что больше не имею права произносить ни одно из них. Я не знаю, кого любил все эти годы, не знаю, что я чувствовал в последние месяцы. Все, что я знаю – это то, что до этого лета я не жил, а лишь поддерживал жалкую иллюзию жизни, даже не ради себя – ради Скорпи. Когда Миа вошла в мэнор, в этой жизни впервые появилось что-то настоящее, что-то для меня. Я был счастлив, ты знаешь? Все было сложно – ненужная жена, невозможная любимая женщина, желанная – о Боги, какая желанная!.. – девушка. Все было чертовски сложно, но я думал, что хотя бы понимал, что происходит в моей жизни, что хорошо и что плохо, что правильно, а что нет.

Теперь я не знаю ничего. Ты, я, мы – разбили вдребезги все, что у меня было. Всю жизнь, с одиннадцати лет, с того дня, когда впервые увидел в Хогвартс-экспрессе самоуверенную девчонку с огромной копной волос и слишком крупными передними зубами, я любил Гермиону Грейнджер – пусть и понял это далеко не сразу. Я думал, что любил, но я больше не знаю, каким словом назвать это чувство, и существуют ли такие слова вообще. Фантазия?.. Мечта?.. Ты была моей мечтой, Грейнджер, но когда ты сбылась – я тебя не узнал. Сейчас я не понимаю, как мог быть настолько слепым. Твой ум, твоя эрудиция, твой этот вечно вздернутый подбородок – он сводил меня с ума, ты знаешь?.. Я думал, что спятил, потому что вижу твои черты повсюду. Однажды ты уснула в спальне Скорпи, а я рассматривал твое лицо, все больше утверждаясь в мысли, что безумен. Я сравнивал каждую черточку – линию бровей, рисунок губ, разрез глаз, находил десятки отличий и убеждал себя, что это не ты; это не можешь быть ты. Я не мог любить Мию, потому что всегда, с самой первой встречи тогда, в агентстве миссис Моррисон, видел в ней черты Гермионы. Я думал, что это наваждение, безумие, мечта, которая в конце концов свела меня с ума. И все же это была ты – каждый раз, каждый день – это всегда была ты.

Единственная женщина, которую я когда-либо по-настоящему хотел.

Единственная, которая заставляла меня забыть обо всем, что я когда-либо считал правильным.

Единственная, кто заставлял меня меняться и задумываться о тех вещах, о которых я не желал думать никогда.

Только ты возвращалась раз за разом, спасая меня, несмотря на то, что я не заслуживал этого ни на кнат. В Визенгамоте, у постели Скорпи, в гостиной, которую – ты знаешь? – я разрушил до основания. Опять. Это всегда была только ты.

Только ты видела во мне что-то хорошее, когда даже я сам думал, что не осталось ничего.

Только тебе я причинял нестерпимую, немыслимую боль, даже не осознавая этого в то время, когда единственной моей мечтой было твое счастье.

Это ты. Это всегда была ты, какими бы ни были твои волосы, какого бы цвета ни были твои глаза.

Я думал, что проебал все шансы тогда, в девяносто восьмом, когда смотрел, как твоя кровь течет по полу мэнора, и не сделал ничего.

Я не пытался бороться, не думал тебя добиваться. Я знал, что не имею никакого права на это; не имею права даже хотеть тебя, мечтать о тебе.

Разве мог я подумать тогда, что упаду гораздо ниже? Что буду не просто смотреть, а стану тем, кто пытает тебя – изо дня в день, из раза в раз? Почему ты не сбежала из замка Чудовища, храбрая Красавица?.. Зачем ты осталась там?.. Почему возвращалась снова и снова, хотя я не дал тебе ничего – лишь раз от раза делал тебе лишь больнее и больнее?..