Гермиона старалась гнать прочь все плохие мысли, но, чем ближе становилось Рождество, тем неспокойнее ей было. Странно-реальные, необычайно яркие сны давно перестали её тревожить – теперь она довольствовалась играми собственной памяти и подсознания, и, хоть это было едва ли менее мучительно, но все же не несло в себе никакой опасности – все уже случилось. Малфой уже случился, пронесся по её жизни, как по клумбе, безжалостно вытаптывая все нежные, сочные, едва проклюнувшиеся ростки и цветы, оставив после себя лишь грязное, безобразное месиво. А кроме него, ей больше не снилось ничего – а главное, совсем не снился Скорпи. И это было, пожалуй, хорошо.
Многое изменилось за последние полгода. Её появление в мэноре изменило ход событий – хотя было и падение мальчика с метлы, и зачарованный сон, но все в итоге разрешилось. Теперь поместье было укрыто надежным щитом от всего мира – и Гермионе очень хотелось верить, что этого будет достаточно.
Она восстанавливалась после травмы медленно. Несмотря на то, что ей срастили сломанные позвонки и раскроенный череп, все же костная ткань была еще хрупкой, а нервные окончания и проводящие пути требовали намного больше времени для полного исцеления. Спина и шея болели почти постоянно, ей было сложно долгое время сидеть или стоять, к вечеру начинались нестерпимые головные боли – но все это не мешало Гермионе проводить все время, которое ей осталось в этом доме, со Скорпи. Да, они больше не бегали и не играли в подвижные игры, зато много читали, рисовали, а то и просто играли, лежа на полу детской. Мальчик вполне успешно справлялся сам со своим расписанием занятий с наставниками, изо всех сил стараясь не подвести мисс Спэрроу, и их тандем, и до того вполне успешный, сейчас стал той самой опорой, что была ей так необходима.
Малфоя она не видела ни разу с того самого утра. Он так и не пришел к ней сам, лишь отправил домовика с распоряжением уведомить, когда она сможет приступить к работе. Гермиона восприняла это как упрек, поэтому, наплевав на возмущения мистера Томпсона, который настаивал на том, чтобы она провела в постели еще не меньше недели, а то и двух, попросила того же домовика передать мистеру Малфою, что освободит его от тяжкой ноши присмотра за сыном через два дня. Либо старательный эльф смягчил её слова, изменив формулировки, либо Малфою была настолько безразлична она и её выпады, но даже эта дерзость не побудила его явиться к ней лично и высказать все претензии в лицо. Он просто её избегал. Делал вид, что никакой Мии Спэрроу здесь и вовсе не было. И наверняка считал дни до её ухода.
И она бы ушла – очень уж остро чувствовала себя здесь чужой, ненужной, нежеланной, лишней. Но был Скорпиус. Скорпиус, который примчался к ней в перерыве между уроком музыки и этикета, как только мистер Томпсон разрешил навещать её. Скорпиус, который за дни её отсутствия нарисовал для нее несколько десятков рисунков, подписав каждый – каждый! – из них. Скорпиус, который сам перетаскал из беседки в саду все пледы и подушки обратно в дом, в свою детскую, чтобы устроить для Мии поистине королевское ложе – ведь доктор сказал, что мисс пока нельзя ни сидеть, ни стоять. Гермиона сохранила каждый рисунок, созданный его еще детской, неуверенной рукой, собрав их в одну папку. Добавила туда же маленькие записки, доставленные от него эльфами. Забрала себе пару недописанных им тетрадей – на память. И глядела на него во все глаза каждую минуту, что они проводили вместе – впитывая каждую черточку, вырезая их в своей памяти, чтобы запомнить его. Замечательного, прекрасного мальчика, который мог быть всем смыслом чьей-то жизни. Что ж, не стоило и удивляться, что Драко не нужен был никто больше – ведь у него уже был он. Возможно, то же самое произойдет и с ней, и она сможет обрести собственный смысл в другом светловолосом малыше, который наверняка будет очень похож на этого. И на своего отца.
Драко же забывался в работе. Приближавшийся конец года способствовал этому, завалив его горой истекающих контрактов, которые необходимо было перезаключить, отчетности, которую требовало предоставить Министерство, и встреч, которые он откладывал в последние недели. Он уходил из дома рано, еще до завтрака, и возвращался к ужину с кипой бумаг, над которыми сидел до глубокой ночи, уложив Скорпи спать. Как будто этого было мало, Малфой с чего-то решил, что зима – самое подходящее время для того, чтобы возобновить практику утренних пробежек, несмотря на то, что для этого приходилось вставать в шесть утра, когда было не только адски холодно, но еще и темно. Было ли это очередным наказанием, как сказал бы Поттер, или маленькой поблажкой, чтобы, возвращаясь к дому, увидеть единственное светящееся теплым светом окно на втором этаже – он не знал, да и знать не хотел. То, что в тот раз наговорил ему очкарик, зацепило что-то в нем слишком сильно, слишком глубоко, и размышлять об этом было больно и неприятно. Он и не пытался. Удачно навалилось огромное количество работы, плюс нужно было приступать к очередным поискам гувернантки, да и Рождество было не за горами, а значит, пришло время выбирать и покупать подарки для Скорпи. Драко обожал это время и одновременно торопил его изо всех сил, желая, чтобы оно поскорее прошло, чтобы наступил тот день, когда его сын замрет на несколько мгновений, жадным, восторженным взглядом обводя гору поблескивающих нарядной оберточной бумагой свертков, коробок и пакетов, а потом нырнет в них с головой, издавая время от времени радостные или удивленные возгласы. Они оба ждали этого каждый год – дважды в год, на Рождество и в день рождения Скорпиуса. Драко начинал размышлять о том, что можно было бы подарить на этот раз, за несколько недель до праздников. Он любил подолгу задумчиво перелистывать страницы каталогов, которые присылали ему все ведущие создатели самых разных чудесных вещей для маленьких волшебников, оставляя закладки на тех страницах, что показались ему интересными, а потом возвращаться к ним снова и снова, постепенно выбирая самое лучшее. Самое лучшее для его Скорпи. Отправлять и получать заказы было задачей его секретарши, но заворачивал подарки он неизменно сам – вручную, по-маггловски, без капли магии. В первые три года выходило не очень хорошо, и по сравнению с безупречно запакованными подарками от старших Малфоев и Гринграссов его свертки выглядели довольно жалко и потрепанно. Нарцисса неодобрительно поджимала губы, а Астория презрительно фыркала, но Драко было все равно – с того самого момента, как в два с половиной года Скорпи впервые с безупречной точностью вытащил из общей горки все подарки от папы, узнав их по неровно наклеенной бумаге и несоразмерным бантам, и даже не взглянул на все остальные шедевры дизайнерского искусства, пока не распаковал их все до одного. Это было что-то особенное между ними, что-то только для них. И хоть за пять лет Драко научился делать это достаточно ловко, он не мог отказать себе в удовольствии оставить в каждом свертке пару несовершенств – как особый знак, личное послание, потому что точно знал, что Скорпи будет искать эти изъяны, и будет счастлив, найдя их.
Именно подарки для Скорпиуса были главной его заботой в эти недели. Все прочие не требовали усилий: для обеих миссис Малфой он традиционно заказывал что-то у ювелира, порой доверяя выбор секретарю, отцу в знак вежливости преподносил какой-нибудь любопытный, но безобидный артефакт или редкую книгу, Забини же без тени смущения выбирал себе подарки от имени Малфоя сам, отдавая предпочтения бутылкам коллекционного алкоголя какого-то нереального возраста и такой же цены.
В тот день Малфой как раз наносил визит в ювелирный салон, где, почти не задумываясь, выбрал изящные серьги с сапфирами для матери и вульгарно дорогое колье с бриллиантами для Астории. Он так и не поговорил о произошедшем ни с ней, ни с мистером Гринграссом – просто не знал, как начать подобный разговор, и в глубине души его продолжали грызть сомнения в том, что его жена способна пойти на подобную низость. Эти бриллианты, которых он на самом деле терпеть не мог за пошлость и банальность, но так ценила Астория, выглядели в его глазах как предложение мира, и Малфой надеялся, что они будут приняты.
