Следующая глава будет почти полностью диалоговой. Я знаю, что их читать (и писать :D) гораздо приятнее)
Как обычно жду от вас любых реакций! Благодарю за комментарии к прошлой главе. Только ваши добрые слова помогли мне осилить продолжение, которое никак не поддавалось)
Давайте наберем 20 “жду продолжения” для скорейшего выхода новой главы.
========== 8 ==========
В доме с моего последнего визита многое изменилось: немного иначе стоит мебель, нигде нет и намека на пыль, а на полках появилась всякая мелочевка, вроде книг и вазочек. Но самое главное изменение — Пит наполнил его жизнью и уютом. А еще здесь так спокойно… Как когда-то было рядом с ним самим.
Задний двор больше не выглядит как заросшие джунгли, а внутри пахнет выпечкой и мылом. Оглядываюсь по сторонам и пробегаюсь взглядом вверх по лестнице, будто хранящей неприятные воспоминания, пока хозяин дома отмывает руки и спешно убирает со стола последствия своей готовки. На окне остывает большая партия булочек, прикрытая хлопковым полотенцем, а в духовке стоит еще один противень, подсвеченный оранжевым жаром.
— Печешь на весь дистрикт?
Пит поднимает на меня вопрошающий взгляд, а потом, обернувшись на свою выпечку, слегка улыбается.
— После того торта все вспомнили, что я пекарь. Теперь не отвертеться.
— Ну, зато после восстановления пекарни даже вопроса не встанет, кому предложить ее возглавить. Клиентов будет море.
— То есть ты пришла обсудить мой будущий процветающий бизнес? — спрашивает Пит с доброй усмешкой. Отрицательно машу головой и усаживаюсь на диван, вытирая потные ладошки о штаны и впадая в очередной ступор.
К счастью, Пит начинает первый. Он садится рядом, поджав под себя одну ногу так, что колено почти касается моего бедра, и протяжно выдыхает.
— Тогда, может, расскажешь, чем я тебя так разозлил?
Начинаю отнекиваться и уверять, что вовсе не злюсь, но когда встречаюсь с проницательными голубыми глазами, пересиливаю себя и замолкаю. Я пришла для того, чтобы поговорить честно, как бы сложно это не было.
— Я кое-что услышала про себя тогда на празднике, и это меня расстроило, — Пит ожидающе поднимает брови, впиваясь в меня взглядом так, что приходится опустить голову, чтобы справиться с напряжением. — Твой разговор с парнями со стройки.
— Но, Китнисс… — он выглядит немного растерянно. — Я не помню, чтобы кто-то говорил про тебя что-то плохое. Тем более я.
— Ты сказал не про меня, а про нас с тобой, — изучаю свои руки, будто вижу их впервые, не осмеливаясь поднять глаза. — Что все в нашем прошлом было неправдой, выдумкой.
Осознаю, что раз я еле выдавила из себя эти слова, то спросить про Энни точно духу не хватит, и начинаю немного злиться. Когда это я стала такой бесхребетной? Может быть, когда Сноу отобрал у меня все, что мне было дорого? Или просто дело в том, что раньше я ни с кем в жизни не вела подобные беседы. Каждый раз, когда Гейл или Пит начинали разговоры о чувствах, я тактично, а иногда совсем не нетактично сливалась. Вот так и получилось, что к своим годам я отлично умею свергать президентов, но совершенно не умею оформлять мысли в слова. Особенно, если это мысли о чем-то глубинном, тяжело поддающемся объяснению даже мне самой.
И как бы хотелось, чтобы Пит понял меня без всяких сложных объяснений, как всегда понимал когда-то. Просто прочел настроение, заглянул в глаза и все понял.
Но он не понимает, а только лишь задумчиво спрашивает:
— А разве это не так?
— Конечно, нет! — выпаливаю слишком эмоционально, отчего Пит напрягается и отодвигается от меня немного дальше.
— История «несчастных влюбленных» — это же мыльный пузырь, который вы с Хеймитчем раздули ради нашего спасения, разве нет? — спрашивает он совершенно будничным тоном, отчего я злюсь только сильнее.
— Да, но не все в этой истории было ложью.
— И что же не было?
Разворачиваюсь к нему, ожидая увидеть сарказм, но Пит, кажется, интересуется совершенно искреннее, и от этого становится только хуже и больнее.
Какие слова подобрать, чтобы описать человеку все те сотни моментов, связавших нас навсегда? Как описать взгляды, улыбки, объятия, поцелуи, внутренний трепет и тепло? Это невозможно, если ты не пережил это сам. Даже попытайся я со всей силы, для Пита это будет всего лишь дополнительная информация, которую он примет к сведению. Это не вернет его обратно, не склеит осколки и не замажет трещины.
К тому же мне и близко не подобрать таких слов. Пожимаю плечами и, наверное, слишком сухо отвечаю:
— Чувства, — его взгляд становится пристальнее, а дуги бровей грустно сдвигаются к переносице. — Они не были ложью.
В комнате повисает молчание, нарушаемое только нервными поерзываниями Пита на своем месте. Проходит, кажется, целая тысяча лет, а, может быть, и всего пара секунд, прежде чем он отвечает:
— Я помню. Помню, как сильно любил тебя тогда.
Удар.
Нокаут.
Он помнит, как любил. Но больше не любит. Это лишь воспоминание о давно прошедших днях.
Киваю, чувствуя, как глаза начинают гореть от подобравшихся слез, а в груди сжимается тугой узел. Сколько бы раз я не говорила себе то же самое, услышать напрямую — совсем другое. Пока это живет в твоей голове, где-то внутри все равно теплится крошечный лучик надежды. Этот же лучик заставляет тебя вновь и вновь наступать на одни и те же грабли, но делать это так самозабвенно, будто иначе никак и нельзя. А стоит произнести вслух, как воздушные замки рушатся, придавливая тебя своим весом.
Когда Пит был привязан ремнями к больничной койке, раз за разом выкрикивая слова ненависти в мой адрес, это было не так больно, ведь все объяснялось очень просто: его сознание изменили, это не он. Когда он набросился на меня в Капитолии или даже в этом самом доме, причина тоже нашлась быстро — во время приступа себя не контролируешь. Известие о другой девушке вполне можно пережить, если понимать, что отношения могли начаться еще до того, как он обрел себя вновь.
Но сейчас Пит почти в порядке, он обрел самообладание, и эти слова — не оружие капитолийского переродка, созданного меня уничтожить, а лишь констатация факта. Сурового, и, казалось бы, невозможного факта.
Смахиваю слезы, прорвавшиеся наружу вопреки всякому контролю, и сразу же начинаю ненавидеть себя за них. Только не сейчас! Хочется убежать как можно дальше, вновь спрятаться на своем чердаке, а лучше провалиться под землю прямо на этом месте.
— Китнисс? — чувствую теплую руку на своем плече. — Я тебя обидел?
Не вижу Пита, но понимаю, что он в смятении. Отрицательно качаю головой и глубоко дышу.
— Нет, ты ни в чем не виноват, — быстро проговариваю, немного успокоившись, и чувствую, как рука только сильнее сжимает мое плечо.
— Почему тогда ты плачешь?
Кажется, совсем простой вопрос, но он заставляет меня окончательно расклеиться. Я не должна тревожить Пита, потому что любые сильные эмоции могут лишить его возможности держать в узде своих внутренних демонов, но собраться слишком сложно. Не настолько я еще пришла в себя, чтобы контролировать бурю внутри.
Закрываю ладонями лицо, продолжая глубоко дышать, не давая возможность истерике взять верх. Не сейчас, не сегодня, не здесь. И только лишь одному тихому всхлипу удается сорваться с губ, как Пит резко поднимается с дивана и отходит в сторону. Слышу его удаляющиеся шаги и обхватываю себя руками, пытаясь поскорее найти утешения.
«Это даже к лучшему» — думаю я.
Мои слезы вовсе не его вина. Поэтому ему совершенно ни к чему испытывать себя на прочность. Уйти сейчас — самое удачное решение, и я его ни капли не виню. Мне лучше прийти в чувства самостоятельно.
Уговариваю себя, что вообще-то эти слова должны только радовать, ведь вместо тысячи ужасающих образов, вложенных ему в голову насильно, Пит все равно помнит, что любовь была настоящей.