Утром Долгов вышел из подъезда, привычно огляделся по сторонам, посмотрел на газон... и остолбенел. На месте елки из-под снега торчал короткий, мертвый пенек...
В первом часу ночи 30 декабря в квартире номер 67 раздался звонок. Открыла женщина. На пороге стоял безусый юнец с елкой в руках.
- Владик, где ты так долго шатался?
- Как "где"? - пожал плечами юнец. - Сама же просила. Вот, видишь, принес!
Тут женщина восхищенно всплеснула руками:
- Ах, какая красавица, прямо как на подбор! Как тебе удалось такую достать?
- По блату, мать, по блату, - важно проговорил сын, разуваясь в прихожей.
- Постой-ка, сынок, да ведь я посылала тебя часов в шесть, кажется. Где же ты был все это время? А деньги? Ведь за три рубля можно купить высокую, двухметровую елку!..
Сын досадливо поморщился. Побежал в туалет, будто бы по нужде, там вынул из-под полы куртки ножовку, приоткрыл сантехническую дверцу, сунул пилу между труб, дернул шарик смывного бачка и вышел.
Мать все так же стояла в прихожей, ожидая ответа.
- Мам, ну я же говорю, по блату достал. Разве такие, как эта, продаются? Сама знаешь, какие там. А что поздно так - дружков встретил, ну и заболтались.
Она недоверчиво посмотрела на сына. Он поймал этот взгляд, когда снимал куртку.
- Да чего ты, ведь мне завтра в школу не идти. Так что - гуляю.
Мать вопросительно заглянула ему в лицо:
- Я не о том, а про елку. Ты не срубил ли ее часом?
Он улыбнулся, но получилось фальшиво, неестественно.
- Да ну что ты, ей богу...
- Ох, Владик, темнишь ты чего-то с елкой с этой. Ох, не то что-то здесь.
Сын зашмыгал носом, забегал глазами, но не смог спрятать их. Как можно бодрее сказал:
- Да ребята принесли. Правда. С продавцом договорились, тот самые лучшие приберег; ну, знаешь, как у них там...
И уже весело, почувствовав, что ему верят, легко хлопнул мать по плечу:
- Сейчас жизнь такая, ма: не украдешь - не проживешь. А ему тоже копейку иметь хочется.
На том разговор и закончился.
Наступил Новый год. Отпраздновали и забыли. А еще через три дня мать Владика, выходя вместе с маленькой дочуркой погулять, отнесла осыпавшуюся, облезлую елку на помойку...
Казалось бы, тут и конец истории. Да, если бы она осталась без последствий. И права была Мария Степановна, сердцем чуявшая, что эта затея с елкой не приведет к добру...
Во дворе дома, где жили Долговы, каждый вечер собиралась компания задиристых, вызывающего вида молодых людей. Такие есть в каждом дворе, и вокруг них обычно сплачиваются сверстники, кипящие жаждой самоутверждения. Эти четверо считались главными, и их побаивались даже приятели.
Одному из них было двадцать. Казалось бы, этот увалень, каким-то чудом избежавший армии, давно уже должен отказаться от таких компаний, но роль старшего по возрасту ему нравилась. Он считался заводилой.
Второй учился в девятом классе, ничего, кроме рока и "металла" не признавал, и сам, если снять куртку, был весь в заклепках, кнопках, бляшках и цепочках.
Третий, их дружок, стригся под "панка". Если раньше служителям церкви выбривали на голове тонзуру, посвящая в монашеский сан, то тут было наоборот: вместо лысины на макушке торчал, будто частокол перед огородом, устремленный ввысь рыжий гребень волос; все остальное, дабы свободно дышали и мыслили оба полушария, было выбрито. Такая уж мода, и возмущала она только людей старшего поколения. Именно поэтому она и нравилась юнцам, и тот, кто отдавал дань этой моде, считался "своим", хотя заслуг его или каких-то особых отличительных качеств никто назвать бы не смог.
Четвертым был Владик. Тот самый. Честно говоря, такая прическа претила ему, но, чтобы не выделяться из компании, он выбрал нечто среднее между "панком" и "хиппи" - полубокс. И дома не ругают, и вроде бы модно; не придерешься ни с какого краю. Были и заклепки, и цепи, но тоже в меру. Получалось: и от других не отстал, и дома не давал повода для насмешек и нареканий. И нашим и вашим, так сказать. Этакий приспособленец к жизни.
Учился Владик посредственно, кое-как вытягивал на "тройки", сам не знал, как закончит десятый класс. Но дома заверял, что все у него в порядке, в дневнике учительских записей нет, значит, в школе дела идут неплохо. И только о том не говорил он, что учителя давно махнули на него рукой. Как-нибудь, дескать, дотянем его до выпускных, а там и с плеч долой. Вызывали, правда, отца в начале учебного года. Тот устроил было дома скандал, но Владик поклялся, что курил не он, а другие, рядом с ним, поэтому от него и пахло табаком. А что выпил, так это случайно: день рождения был у товарища, все выпили, не будет же он белой вороной? Но больше он эту гадость в рот не возьмет, обещает.
На том и кончилось. Отца больше в школу не вызывали, он успокоился и утратил контроль над сыном, а матери и вовсе было некогда. Муж зарабатывал мало, и она работала в двух местах. Приходила домой усталая, наскоро готовила ужин и ложилась спать. Где уж тут смотреть за сыном?
А он, этот баловень судьбы, ничем не нарушая установившейся повседневности, сумел ловко усыпить бдительность родителей, но в компании вел себя иначе. Это был уже заядлый курильщик и любитель выпить; таких рюмка тянула магнитом, становилась порою дороже матери.
Владик был душой общества, потому что у него водились деньги. То это была сдача с "десятки", которую он якобы потратил на конфеты для девочек, то в школе собирали по полтора рубля на похороны завхоза, то требовался рубль для вступления в общество Красного Креста, то взносы, то еще что-нибудь. Мать только вздыхала, но верила сыну и давала ему, сколько просил, а он тратил эти деньги на сигареты и вино.
