— Мозг у меня должен быть трезвым, как никогда. Если можешь дать мне мудрый совет — дай. А глупости не говори.

Она в спешке рассказала подруге о визите Геры и Афины и выразила опасения, что Арес может убить Мохана.

— Ни у кого на Олимпе тогда не возникало сомнений, что тот вепрь, убивший Адониса и был Арес. Но смерть Адониса я пережила, а как я переживу, если не станет Мохана? Как мне его спасти? Как?

Глядя на страдания Наны, Эрешкигаль подумала, что можно их остановить, просто сказав ей, кто на самом деле Мохан. Но она дала обещание Вишну не раскрывать его перед Наной, он сделает это сам. Она послала Вишну мыслеформу с просьбой разрешить ей рассказать Нане, что Мохан не может быть убитым Аресом, но он ответил ей, что запрещает это и вскоре откроется сам. И Эрешкигаль только могла ответить:

— Я не знаю, как тебе помочь…

— А я знаю! — вскричала Нана. — Прежде боги часто обращали в деревья тех, кого пытались спасти от другого бога. Вот и я поступлю так же. Мне придётся превратить Мохана в дерево. Но — в маленькое. Например, в фикус. В горшке. Тогда я смогу бежать с ним… Куда-нибудь, где мой пантеон меня не найдёт. Если потребуется, я буду постоянно в бегах, но не позволю убить Мохана!

— Курица без головы, — пробормотала себе под нос Эрешкигаль, несколько раз лизнув чёрную лапу.

Глядя на метания Наны Мохан подумал: ” Она, кажется, сильно переживает. Может, она и заслужила, она огорчила меня ещё раньше, но я всё ещё люблю её и не могу видеть, как она мучается. Надо всё это разрешить. Видимо, и она меня любит, если мысли о том, что меня могут убить, вызвали у неё панику. Нужно покончить с этой игрой и прямо поговорить и выяснить всё.»

Он прошёл сквозь стену из своей комнаты в коридор, принял видимый образ и постучал в дверь в комнату Наны.

— Нана! Можно войти?

— Да.

Он шагнул в комнату.

— Мне показалось, ты кричала, Нана?

Она через силу улыбнулась.

— Да просто говорила по телефону. Садись, пожалуйста, — она указала на кресло. Мохан послушно опустился в кресло. — Я хотела угостить тебя пирожным, — как в бреду пробормотала она и, подойдя к буфету, в котором наспех материализовала несколько пирожных на тарелочке, вытащила их оттуда. Руки у неё дрожали и она едва сумела донести тарелку до стола и от внимания Мохана это не ускользнуло, но он не подал вида, что заметил это.

— Вот спасибо, сейчас попробую твои пирожные, — проговорил он, взяв с тарелки одно из пирожных и надкусывая его. Краем глаза она видел, как Нана зашла за его спину и тут же он спиной ощутил энергетические волны метаморфоз, которые обратили бы его в фикус в горшке, будь он смертным. Но он был богом и волны только скользили по его спине, растворяясь в никуда. Ему стало смешно и он перестал есть пирожное, боясь поперхнуться.

Волны усиливались, обращаясь в весьма мощную волну, но и они не могли ничего изменить во внешнем облике могущественного божества из Тримурти.

Вдруг Мохан услышал шум за своей спиной. Оглянувшись, он увидел Нану лежащей на ковре с закрытыми глазами.

— Нана! — он бросился к ней. Ему было уже не до смеха, он перепугался, поняв, что шутка зашла далеко. Он поднял её на руки, поднёс к кровати, уложил.

Он многое предпринял, чтобы привести её в чувства, но она так и лежала с закрытыми глазами, обмякшая.

Эрешкигаль-кошка перепрыгнула с подоконника на кровать и легла Нане на живот, но и это не помогло.

Мохан, отчаявшись, вызвал на подмогу Шиву — прямо из райской обители.

И только объединённая энергия трёх мощных божеств подействовала: длинные пушистые ресницы Наны затрепетали и она открыла глаза.

Лицо Мохана склонилось над её лицом. Его глаза, казалось, хотели утянуть её в свою бархатную ласкающую глубину, залюбить, занежить, оставить там навечно — и одновременно в них был всё тот же непонятный мягкий укор.

— Видишь, Нана, любить смертного не совсем удобно, — тихо проговорил он и в голосе его также звучала та же ласковая укоризна.

Прозрение, наконец, посетило её.

— Ты — бог, — пробормотала она. — Я подумала, что смертные, что так обустроили этот мир, вплоть до того, что им немножко стал доступен даже выход в космос, стали больше походить на богов… Не все, конечно, но кто-то из них вполне может сойти за бога — красотой, умом, утончённостью… Но мне всё-таки следовало разглядеть в тебе бога — в самом начале… Кто же ты, из какого пантеона, прекрасный бог?

— Я Вишну из Тримурти, ну, тот самый урод, у которого живот, как бочонок с пивом, тонкие кривые ноги, тройной подбородок и плешь на голове, — в глазах Мохана заиграли смешинки.

— Понятно. Ты был невидимым и слушал все мои разговоры. Но ведь это некрасиво — подслушивать…

— Ты тоже была не в меру любопытна, даже превзошла в этом меня — ты пыталась прочесть мои мысли.

— Зачем же ты сразу не сказал, что ты — бог? Зачем допускал, чтобы я была в заблуждении и считала тебя смертным? Ведь это ложь.

— Поначалу я просто подумал, как бы ты любила меня, если бы считала смертным. Это была игра, не ложь. А кроме того, я постоянно давал тебе знаки, чтобы ты догадалась, что я не из простых.

— Но ты их не умела считывать, а я сразу догадалась, — промурлыкала Эрешкигаль-кошка, всё ещё сидевшая на животе Наны и вылизывавшая себя.

— Допустим. Но ведь я страдала, что переживу тебя, что не смогу дать тебе бессмертие… Ты заставил меня страдать. Это было жестоко.

— А то, что ты собиралась превратить меня в фикус, не было жестоко? — Мохан пытался говорить строго, но глаза его выдавали, что он едва сдерживает смех. — Подумай сама, легко ли быть живым фикусом: полная неподвижность, сильнейший стресс от непривычного состояния, ужас от непонятного и полная зависимость от того, кто держит в руках горшок, в который ты посажен!

— Я же думала, что так спасу тебя от смерти! Если бы я знала, что ты бог, я бы не пришла в такой ужас от мысли, что Арес может тебя убить! Если бы я знала, что ты не смертный, я бы спокойна была!

— А я-то думал, милая, что тебе удобно со смертным. Ведь смертный может стать твоей самой интересной игрушкой! Можно подстроить его под свои удобства. Захочешь — усыпишь его, чтобы отправиться по своим делам в ночь, захочешь каких-то действий — внушишь ему, что так надо делать, он даже будет плясать, как медведь в цирке. Удобства и забавы — это лучшее, что может быть. Так она говорила, Эрешкигаль, когда предлагала тебе завести смертного любовника? — брови Мохана сурово сошлись на переносице, но казалось, что он сейчас не сдержится и покатится от смеха по полу.

— Но я имела в виду, что это Эрешкигаль может так поступать со своим любовником, а не я с тобой, — ответила Нана. — Ты никогда не был для меня просто игрушкой. Ты же наверняка слышал и другие наши разговоры с Эрешкигаль, как ты мне дорог.

— Угу… А кто рылся в моих извилинах? Кто пытался меня усыпить? Разве это не отношение ко мне, как к игрушке?

— Каждая женщина хочет знать мысли своего возлюбленного, как и мужчина не прочь узнать, что думает его любимая. Насчёт усыпить, я только хотела, как лучше, зачем тебе волноваться, что я выхожу ночью по делам…

— Она хотела, как лучше! — всплеснул руками Мохан. — Она так решила за нас двоих. Так знай, милая, бог-возлюбленный не так удобен, как возлюленный-смертный. Со мной нужно считаться. У жены не может и не должно быть никаких тайных дел от мужа — если они равны, а не так, что муж — твоя игрушка. Но на тайну собственных мыслей мы оба имеем права. Если я захочу, я скажу тебе, что я думаю. Не захочу — ты не сможешь это прочитать в моей голове. Ты не будешь мне внушить поступать так-то и так-то. Попросить — да. Но не навязать, не внушить силой божественной энергии, как мы иногда делаем это смертными. Я не буду твоей марионеткой. Но я люблю тебя, как любит бог. Ты же знаешь, смертные не могут любить так сильно, как боги. Если тебе нужна моя любовь, а не удобный мужчина, то, Нана, мы можем продолжить наши взаимоотношения и вступить в брак.