– То-то их в Сибирь отправили худеть. Ты такой судьбы себе хотела?

– А что Сибирь? В Сибири тоже люди живут. Налей-ка вот столечко, – она заскорузлым ногтем провела посередине стопки. – Ну, не жмись.

– Не дам, не уговаривай. Там и так мало осталось. Зайдёт кто, а угостить нечем…

– Гришку ждешь. Я ж понимаю, не дура.

– Тю, скаженная! Он мне даром не нужон. Я мужнину похоронку не видела, а ты меня за Гришку сватаешь. Да и стара я уже для этих дел. Придумала греховодница.

– Ой, старуха! Ты ещё родить сможешь, тебе и не дашь сорок. Не то что я. Замучили меня мои мужики, жрать давай, стирка без конца, сил моих нет. Кончится эта тяжкота когда-нибудь, Надь? – Она подняла на подругу полные слёз глаза. – Хочь бы одна девка, всё подмога!

Надя погладила Юрасиху по голове, поправила спадающие на лицо пряди волос.

– Война пять лет как кончилась, люди до сих пор в землянках живут. Всем тяжко. У тебя мужик живой вернулся, трое ребят растут. Даже свёкор помогает. Чего тебе не хватает?

Нюра, обхватив голову руками, тихо завыла, покачиваясь из стороны в сторону.

– Ой, подруженька –а-а! Брюхатая я! И драть бабка Настя не берётся. Рожать придётся. И спим-то раз в году…

– Эх, ты, дубина стоеросовая! Почто тогда горькую пьёшь? Андрюшку родишь. Мужики сейчас край как нужны.

– Думаешь, опять малый? – испугалась Юрасиха.

– Не будет у тебя девок, Нюра – не мечтай. Ну, будя ныть! Радоваться надо! Я тебе никогда боле горькой не налью, даже не проси. Не возьму грех на душу.

– Солдат позавидует, – улыбнулась сквозь слёзы Юрасиха. – Характерная ты, подруженька, с тобой спорить да уговаривать тебя сил не хватит. Ничего тебя не берёт: ни горе, ни печаль, – глубокомысленно заявила Юрасиха. – Вишь, хатёнку себе, худо-бедно, справила. Дочки у тебя работницы, красавицы… За Танькой гляди, слух идёт, с Колькой Краснухиным связалась. Зря вы её с Яшкой Лебедой разлучили, крепкая любовь у них была. Яшке, видно, не люба жинка, смурной мужик стал. Такую пару разлучили…

– Мать да батька Яшкины крутят. Богатая им нужна, а мы им не пара.

– Пара. Хорошая пара была. Бывало, идут по улице, он на гармошке играет, она песни кричит. Оба статные, красивые, любо-дорого посмотреть. А теперь песни тоскливые поёт. Да и гармошки Яшкиной не слышно.

Юрасиха заправила концы платка и, стряхнув с подола крошки, поднялась из-за стола.

– Спасибо, подруженька, за поддержку, за угощение. Пойду потихонечку…

На крыльце чистый прохладный воздух августа дохнул им в лицо. Яркие рассыпавшиеся звёзды блестели на тёмном небе. Пахло спелыми яблоками, теплой землей, сеном. Где-то на краю села слышался чистый голос:

Ой, рябина кудрявая, белые цветы,

Ой, рябина, рябинушка, что взгрустнула ты…

– Твоя заливается. Как выводит, аж за душу берёт! Жалко девку…

Юрасиха ушла через огород. Надежда постояла на крыльце, слушая, как приближается песня к центру села. Молодым – молодое. Как ни уморились за день, вечером всё одно гулять отправляются.

Слова подруги расстроили, защемило в груди. Не уж то правда связалась с Краснухиным?

То до старшей дочки ходил – разошлись, теперь за младшую взялся. И откуда на нашу голову навязался, ирод? Поговорю с Татьяной, не дура же она.

Помолившись Николе Угоднику, приоткрыла створку окна, впуская прохладный воздух, и, разостлав кровать, провалилась в чуткий беспокойный сон.

Проснулась от неясного шума во дворе. Было темно, но звёзды уже гасли. Посмотрела на пустой топчан, где всегда спала дочь. Вздохнув, повернулась на другой бок. Перебив первоначальный сон, трудно сразу уснуть, и вроде стала задремывать, как шум повторился.

«Татьяна, видно, вернулась».

Но прошло время, а дочь в хате так и не появилась.

Очень не хотелось вставать из тёплой постели. Сунув ноги в галоши, отворила дверь. Постояла на крыльце, всматриваясь в темноту. Вроде всё как обычно, только дверь амбара чуть приоткрыта. «С этой Нюркой совсем память отшибло, забыла амбар закрыть, видно собака залезла».

Надя уже взялась за засов двери, как услышала внутри амбара приглушённые голоса.

– Танька. Неужто Яшку на свидание заманила?

Замерла в растерянности, не зная, как поступить.

Зашуршало сено, послышалась возня, следом всхлип.

– Что мы творим, Коль! Убьёт меня мать. И хочь бы любовь была, а то одно бесстыдство. Ты же сестру мою любишь.

– Не упоминай Анну, она отрезанный ломоть.

«Колька Краснухин, – похолодела Надя.

– Ах , сучка…»

– Я тебя насильно заставлял?

– Не заставлял. А ребёночек получится, что делать будем?

– Поженимся, будем растить.

Надежде сделалось дурно. Непослушными, словно парализованными ногами, поплелась в хату. Видно, уже не впервой. Не уберегла, не уследила, опоздала… Все давно всё знают, а она как слепая. Да разве могло ей прийти в голову, что они решатся на такое? Злость, жалость, страх – всё перемешалось, перекрутилось внутри. Занозой вонзилась в сердце боль, сдавила горло обида.

Скрипнула дверь. Дочь мышкой скользнула к топчану.

Они росли разными, внешностью и характером. И только улыбки с одинаковыми ямочками на щеках выдавали в них сестёр. Ровная характером, прижимистая и рассудительная Анна. Задумчивая, простодушная, жалостливая Танюша. Не красавицы, но было в них что-то, что располагало к ним людей. Чистоплотные, работящие, они пользовались уважением у самых завидных женихов…

«Эх, Таня! Хоть бы в чём ты была похожа на сестру…» – вытирая мокрые щёки, шептала Надя.

Так и не заснув, она вышла на улицу. Ноги сами привели её на край проулка, где огороды клиньями врезались в луг.

«Вся в отца… »

Откуда навалилась эта любовь? Анна с любовью справилась с трудом. Вовремя поняла, что не будет ей счастья с Колькой. Его мать вбила себе в голову, что Коленьке только учительница пара, а колхозницы пусть и не мечтают о таком подарке судьбы. Анна гордая, не стала унижаться. В это время домой с блокадного Ленинграда прибыл на побывку морской офицер, Иван. Крепкий, коренастый, грудь в орденах… Красавец! Влюбился в Анну, отбил у Кольки, увёз в Эстонию, куда перевели его часть. Скоро вернутся домой. Ивана комиссуют по ранению. Анна вот-вот родить должна. Хоть у неё всё как у людей…

Она подошла к лавочке у вербы. Присела на отполированное сиденье, влажное от росы. Оперлась спиной о бугристый ствол. Среди высоких лопухов, скрываясь от глаз взрослых, ребятня постарше курила здесь первые папиросы, резалась в дурака. Вот и ей пригодился этот схорон.

– Господи, за что? Не могу больше тянуть эту лямку! Ни конца, ни края. Не вынесу позора. Скоро всё село будет сплетничать. Испортила себе судьбу бестолковая…

Всхлипы-хрипы сотрясали грудь, слёзы катились по впалым щекам, но она их не вытирала, лишь тупо смотрела перед собой.

– Ваня, Ваня! – позвала она. – что же ты бросил меня?.. Где сгинул? В какой сторонушке?.. Что же вы со мной делаете? Из шестнадцати годков муку мучную тяну… Эх, батюшка, родной, родимый… да за что ты меня наказал, выдав так рано замуж?.. Да не пожила и не покрасовалась я в девках! Да вымучилась я с мужниными гулюшками в бабах… А теперича нет и этого мужинька, пропал без вести, и где искать его, один Господь знает… И дочь его любимая такую рану нарезала, не зарастёт до самой смертушки… Да и что далее будет – не знамо, не ведамо… Николай Угодничек, заступничек ты наш, заступись ты за меня нерадивую, несчастливую, горем убитую, жизнею придавленой…

А рассвет набирал силу…

Из-за леса выкатился огромный размыто-красный диск солнца. Разом заголосили на селе петухи, из тёмной массы леса выступили тронутые предосенней сединой деревья. Любила она встречать такие рассветы. Но ни один из них не казался таким тягостным, безнадёжным, как сегодня.