Но главным экспонатом в этой коллекции ужасов было приспособление, известное как Железная Дева и стоявшее почти в самом центре залы. Оно представляло собой грубо сработанную женскую фигуру, напоминавшую колокол или, точнее сказать, жену Ноя на изображениях ковчега в детской Библии, однако лишенную тонкой талии и безупречно округлых бедер, которые отличают представительниц Ноева семейства. В этом сооружении едва ли было бы вообще возможно распознать человеческую фигуру, если бы его создатель не придал верхней части отдаленного сходства с женским лицом. Снаружи устройство покрывали ржавчина и пыль; к кольцу спереди, примерно на том уровне, где у фигуры должна находиться талия, крепился шнур, пропущенный через блок, который был прикреплен к столбу, поддерживавшему верхний настил. Потянув за шнур, смотритель показал, что передняя часть фигуры с одной стороны подвешена на петлях наподобие двери; затем мы увидели, что стенки у орудия довольно толстые и пространства внутри достаточно как раз для того, чтобы там мог поместиться один человек. Дверь была такой же толщины и обладала немалым весом – смотрителю, несмотря на использование блока, пришлось употребить всю свою силу, дабы ее открыть. По-видимому, дверь намеренно была подвешена таким образом, чтобы собственной тяжестью стремиться назад, поэтому сама собой захлопывалась, стоило ослабить натяжение шнура. Внутренность устройства вся была источена ржавчиной – но не той, которая возникает сама собой по прошествии времени, ибо едва ли она въелась бы столь глубоко в железные стенки; а эти пятна въелись поистине глубоко! Но лишь когда мы подошли осмотреть внутреннюю поверхность двери, дьявольский замысел открылся нам во всей полноте. Там обнаружилось несколько длинных шипов, квадратных и массивных, широких у основания и сужавшихся к концам: они располагались таким образом, что, когда дверь закрывалась, верхние прокалывали жертве глаза, а нижние – сердце и другие жизненно важные органы. Для бедной Амелии это зрелище оказалось невыносимым, и на сей раз она и впрямь лишилась чувств, так что мне пришлось снести ее вниз по лестнице, уложить на скамье у входа, на свежем воздухе, и оставить там, пока она не очнется. То, что она испытала глубочайшее потрясение, подтвердилось и впоследствии: мой старший сын до сих пор носит на груди безобразное родимое пятно, которое, по мнению всех членов семьи, очертаниями напоминает Нюрнбергскую Деву.
Когда мы вернулись в залу, Хатчесон по-прежнему стоял напротив Железной Девы; он явно предавался философствованиям и теперь решил поделиться с нами плодами своих раздумий, предпослав им своеобразное вступление:
– Итак, думаю, я кое-что уразумел, пока мадам оправлялась после обморока. Сдается мне, что мы по ту сторону Атлантики изрядно отстали от жизни. У себя в прериях мы привыкли думать, будто индейцы дадут нам сто очков вперед в искусстве доставлять человеку неприятные ощущения; но, пожалуй, ваши средневековые законники превосходят их по всем статьям. Занозе несладко пришлось с той скво, но по сравнению с ней эта барышня собрала стрит-флеш. Эти шипы еще достаточно остры, хотя их грани порядком проржавели. Хорошо бы, чтобы наше управление по индейским делам выписало несколько образцов этой занятной игрушки – разослать по резервациям и посбить спесь с индейцев, а заодно и со скво, наглядно показав, как древняя цивилизация превосходит их в той самой области, где они лучше всего понаторели. Пожалуй, я залезу в этот ящик на минуточку, чтобы посмотреть, каково это!
– О нет! Нет! – воскликнула Амелия. – Это слишком ужасно!
– Для пытливого ума, мэм, нет ничего слишком ужасного. На своем веку я побывал во всяких переделках. Как-то в Монтане провел ночь в брюхе дохлой лошади, а вокруг меня полыхала прерия; в другой раз, когда команчи вышли на тропу войны, а мне не хотелось бросать родимые края, ночевал внутри мертвого бизона. Два дня я просидел в обвалившейся шахте на золотом прииске Билли Брончо в Нью-Мексико и был одним из четверых парней, которые при закладке опор Бизоньего моста почти целый день провели взаперти в опрокинувшемся набок кессоне. Никогда еще я не избегал необычного опыта, и теперь начинать не собираюсь!
Мы поняли, что он решительно настроился провести очередной эксперимент, поэтому я сказал:
– Давайте, старина, и управьтесь побыстрее.
– Хорошо, генерал, – сказал он, – но я полагаю, что мы еще не вполне готовы. Те джентльмены, которые оказывались в этом ящике до меня, не особенно рвались туда попасть! Думаю, их красиво связывали, прежде чем доходило до главного. Я хочу попасть в эту штуковину честным путем, а потому сперва меня нужно хорошенько скрутить. Полагаю, этот старый увалень сумеет раздобыть какую-нибудь веревку и связать меня должным образом?
Последние слова были произнесены вопросительным тоном и обращены к старому смотрителю, но тот, уразумев смысл его речи, хотя, вероятно, не оценив сполна изящества выговора и оригинальности образов, помотал головой. Несогласие старика, однако, оказалось лишь формальным и рассчитанным на то, что его возьмутся сломить. Американец сунул в руку смотрителю золотой и сказал:
– Бери, дружище! Вот тебе награда; да не пугайся. Тут никого не собираются вздернуть, тебя просят пособить кое в чем другом!
Смотритель приволок какую-то тонкую измочаленную веревку и принялся связывать нашего спутника в полном соответствии с его замыслом. Когда верхняя часть туловища была связана, Хатчесон сказал:
– Минуточку, судья. Пожалуй, я слишком тяжеловат, чтобы ты смог оттащить меня в этот ящик. Давай я просто войду вовнутрь, а потом ты займешься моими ногами!
С этими словами он спиной протиснулся в полое чрево устройства, где как раз хватило места для него. Выемка внутри фигуры пришлась ему впору. Амелия со страхом взирала на происходящее, но явно не хотела ничего говорить. Смотритель завершил свое дело, связав американцу ноги, так что теперь тот оказался совершенно беспомощен и обездвижен в своей добровольной тюрьме. Видимо, ему это и впрямь понравилось, и легкая улыбка, никогда не покидавшая его лица, расцвела во всю ширь, когда он сказал:
– Похоже, эта Ева сделана из ребра карлика! Взрослому гражданину Соединенных Штатов тут особо не развернуться. У нас в Айдахо гробы и те делают гораздо просторнее. Теперь, судья, начинай медленно отпускать эту дверь на меня. Хочу испытать то же самое удовольствие, что и другие ребята, когда эти шипы приближались к их глазам!
– О нет! Нет! Нет! – истерически вскрикнула Амелия. – Это слишком ужасно! Я не могу смотреть на такое! Не могу! Не могу!
Но американец остался непреклонен.
– Слушайте, полковник, – сказал он, – почему бы вам не сводить мадам на прогулку? Ни за что на свете я не хотел бы ранить ее чувства; но теперь, когда я, проделав восемь тысяч миль, очутился здесь, не обидно ли будет отказываться от опыта, из-за которого было столько возни? Человеку не всякий день удается ощутить себя консервами! Мы с судьей мигом все провернем, а потом вы воротитесь, и мы вместе посмеемся!
Решимость, порожденная любопытством, вновь восторжествовала, и Амелия осталась, крепко стиснув мою руку и дрожа, в то время как смотритель принялся медленно, дюйм за дюймом, ослаблять натяжение шнура, который удерживал железную дверь. Хатчесон прямо-таки просиял, углядев первое движение шипов.
– Ба! – воскликнул он. – Пожалуй, такого удовольствия я не получал с тех пор, как оставил Нью-Йорк! Не считая стычки с французским матросом в Уоппинге (приятное было времяпрепровождение), мне еще не доводилось толком поразвлечься на этом загнившем континенте, где нет ни медведей, ни индейцев и никто не носит при себе оружия. Помедленнее, судья! Не торопись! За свои деньги я хочу сполна развлечений, да!
Наверняка в смотрителе текла кровь его предшественников, служивших в этой жуткой башне, ибо устройством он управлял с размеренной и неумолимой неспешностью, так что спустя пять минут, за которые внешний край двери передвинулся всего на несколько дюймов, Амелия начала терять самообладание. Я увидел, как побледнели ее губы, и почувствовал, как ослабли ее пальцы, сжимавшие мою руку. Я быстро огляделся, ища место, где бы ее уложить, а когда снова посмотрел на жену, то оказалось, что взор ее устремлен в сторону от Железной Девы. Я взглянул в том же направлении и увидел черную кошку, припавшую к полу. В окружающем полумраке ее глаза горели словно сигнальные огни, и цвет их еще сильнее оттеняла кровь, которая по-прежнему покрывала ее шерсть и обагряла пасть.
