- Куда скопу несете?
- На чистку. Пероед завелся.
- Впервые слышу о пероедах - удивился Александр, погладив птичку по пыльному крылу.
Историк провел его в маленькую комнатку, заполненную образцами старинной механики. Тут тикали сотни часов, отмеряли время морские хронометры, валялись пружинки, колесики, гаечки и винтики. Из узкого готического окна пробивалось мало света, создавая вкупе с разгромом и пустыми деревянными ящиками, обложенными ватой, печальную атмосферу. Чучела диких птиц, доставшиеся из разграбленного подмосковного имения, обреченно таращили глаза, выгибали длинные цепкие когти и растерянно раскрывали клювы, точно им, мертвым, не хватало воздуха.
- Я сейчас, отдам скопу и вернусь, пока осмотритесь, может, что приметите необычное. Говорят, Брюс свою книгу в стену замуровал - сказал историк и скрылся в коридорном лабиринте.
Барченко стал разглядывать часы, чучела, коробки, потом достал из застекленного ветхого шкафа пожелтевшую книгу (подробное описание Сухаревой башни со всеми планами, чертежами и схемами), углубился в чтение.
Историк повесил на дверь бумажку "закрыто на совещание, не стучать", и мы немедленно отправимся исследовать здание.
- Правда (он понизил голос до еле слышного шепота) будем не первыми, до нас уже побывали какие-то люди с ордерами и мандатами, ходили, простукивали стены, щуп какой-то совали. Но Брюс устроил несколько комнат с особой акустикой, находясь в них, слышно разговоры внизу и вверху.
На сей раз удача им не улыбнулась, кроме дохлых ворон и скелета кошки, не нашли, зато перемазались пылью и паутиной. На следующий день Барченко не сумел вырваться к Сухаревой башне с утра: его задержала необходимость сдать отчеты по экспедиции, пришел около часу дня. И обомлел: место было оцеплено милицией, никого не пускали. Снос начался. Хорошо сохранившиеся окна башни, высокие двери, часы и многое другое решили не уничтожать, но аккуратно выломать. Остальное готовились взорвать на кирпичи - Александр видел мелькание опытных взрывотехников в синих и серых спецовках, закладывающих динамит, дабы распрощаться с надоевшим царским прошлым.
- Нет, а что ты хочешь? - утешала его незадолго до того жена, Брюс был другом Петра, помещиком, эксплуататором, да ко всему прочему дружил с темными силами. Для народа он олицетворял немецкое засилье, о Брюсе ходили небылицы, а советской власти он совсем не интересен. Календарь Брюса - чистое мракобесие, прогнозы погоды не сбываются, я сама проверяла...
- Потому что летоисчисление поменяли, вот и не совпадает, надо пересчитывать, - возразил Барченко. Именно эти слова он вспомнил, разглядывая отгоняемую толпу зевак.
Но один человек проскользнул в башню. Это был железнодорожный нарком Лазарь Моисеевич Каганович.
Старушки в толпе начали истово креститься, хотя сносили не церковь, а гнездо богопротивного чернокнижника. Взрывов, насколько Барченко помнил, было несколько, разной силы, и все они Сухареву башню не разнесли. Остался фундамент. Из развалин башни абсолютно спокойно вышел высокий человек с большой черной книгой, которую он нес, как несут священники Библию, нежно и аккуратно. Его было б можно спутать с бригадиром, проверявшим качество работы, а черную книгу принять за журнал учета в коленкоровой обложке, кабы не две детали. Высокий человек был призраком, а длиннополый камзол, завитой парик, узкие чулки с пряжками и ботфорты никак не тянули на одежду советского строителя. Призрак презрительно сжал губы и растворился.
- Он унес с собой черную книгу - сказала другая старушка.
Глава 19. Fohat.
С 1935 года Барченко работает во Всесоюзном Институте экспериментальной медицины, в нейроэнергетической лаборатории, деятельность которой была строго засекречена. Он продолжил изучать экстрасенсов, гипнотизеров и медиумов, которые затем, после подтверждения необычных способностей, переводились на службу в НКВД. Для чего - Барченко не спрашивал. Время такое шло, что лучше не спрашивать. Его задачей было, во-первых, прийти в лабораторию вовремя, отчего Александр Васильевич уже успел отвыкнуть, поставить свою подпись в журнале посещений, во-вторых, сдать записи и отчеты вечером строгой барышне (на ночь и на выходные-праздники она запирала бумаги в сейф), а в-третьих, никому не говорить о том, что он делает.
Это выполнить сложнее - Барченко любил рассказывать мистические истории, привлекать к себе внимание, у него всегда был широкий круг общения, но он держался. Советские люди не имеют право знать, что творится под покровительством Сталина в эпоху диалектического материализма: потомственные ведьмы растапливают воск, чинят бубны оленьей кожи шаманы, ведется переписка с зарубежными коллегами, присылающими ответы на бланках с руническими знаками.
Даже если бы Александру Васильевичу вдруг захотелось поведать о своих тайных исследованиях, он не смог бы этого сделать - не существовало внятной научной терминологии, позволяющей растолковать профану, в чем заключаются его рискованные эксперименты. Приходилось заимствовать латинские и английские, санскритские обороты из оккультных журналов конца века, чтобы передать, хотя бы в общих чертах, суть своих исследований. Даже специалиста смежных направлений рассказы Барченко могли запутать окончательно. Чаще всего он говорил знакомым: я работаю над изучением сложнейших процессов психических энергий, и любопытные успокаивались, приняв за невропатолога или психиатра.
