На последних словах Мегуми вновь ощущает жжение в глазах, заставляющее его моргнуть, и острый приступ нежности за ребрами.

Сатору, конечно, иногда такой идиот…

Но Мегуми так благодарен, что однажды этот идиот его нашел.

И часть его хочет поспорить, хочет сказать, что Сатору ошибается, что переоценивает его, что считает его лучше, чем есть на самом деле – но мешает ком в горле и абсолютная, непоколебимая уверенность в небесных глазах Сатору.

Вместо того, чтобы спорить, Мегуми лишь говорит тихо, на грани шепота:

– Я не хочу потерять друга.

Ему хочется спросить, что нужно для этого сделать, но Мегуми ощущает, как уверенность Сатору, концентрат веры Сатору в него, Мегуми, начинает перетекать в собственные вены, и вдруг сам, неожиданно для себя же отвечает на собственный так и не высказанный вопрос:

– Мне нужно поговорить с ним.

А Сатору в ответ на это моментально расплывается в улыбке.

Но теперь в его улыбке нет ни следа горечи или разлома; теперь она действительно выходит ясной, светлой, такой искренней и яркой, что слепит – но слепит самым удивительным образом. И это одна из тех улыбок, которые Сатору демонстрирует очень редко – и дарит очень немногим.

А у Мегуми в грудной клетке что-то щемит при мысли о том, что он сам принадлежит числу этих людей – кому Сатору такие улыбки дарит.

Ауч, – думает Мегуми, но избавляться от этого щемления ему почему-то совсем не хочется.

– Я уверен, ты все сделаешь правильно, – и, да. Мегуми слышит эту уверенность в голосе Сатору, видит эту уверенность во взгляде Сатору – и вдруг, впервые с тех пор, как вышел из дома Юджи, по-настоящему чувствует уверенность сам.

Но прежде, чем наконец отправиться к Юджи, он все-таки досматривает с Сатору фильм, и выпивает третью кружку какао – плевать, если после этого лопнет, – а еще терпит целую кучу дурацких комментариев Сатору, только беззлобно на них ворча.

Перед тем, как Мегуми выходит из квартиры, его окликает голос Сатору.

Несколько секунд тот просто смотрит на него – все еще без очков, и вновь у Мегуми за ребрами щемит, когда он осознает, сколько в этом доверия.

Когда они вообще научились настолько друг другу доверять?

Мегуми не уловил момент.

Но дело в том, что он почему-то совсем не против – пусть это и немного страшно. Доверять кому-то, как себе; может быть, даже чуть больше.

А Сатору тем временем вдруг произносит странным, нечитаемым голосом, в котором значения слишком много, чтобы можно было вот так сходу распознать:

– Первая влюбленность, подростковая, часто бывает болезненной. Но вторая… Не дай второй себя разрушить.

Мегуми судорожно сглатывает.

А у него вдруг почему-то – жар дыхания Сукуны на губах, и голод в его глазах режет по сетчатке, и фантомная хватка его пальцев ощущается на бедрах, и…

Приходится встряхнуть головой, чтобы согнать морок.

Блядь.

Какого черта.

Какого…

Но потом Мегуми опять смотрит на Сатору.

И вот оно здесь, в небе его глаз. Это странное, нечитаемое понимание, в котором значения так много, что слишком.

В голову вдруг приходит мысль: если Сатору знал о его влюбленности в Юджи – что еще он может знать?

Может ли он знать что-то такое, чего еще не понял сам Мегуми?

Но, коротко кивнув, он заставляет себя отвернуться от Сатору и выйти из дома прежде, чем задаст вопрос, на ответ к которому не готов.

На ответ к которому у него вряд ли сейчас хватит сил.

Для начала – Юджи. Потом…

Потом то, чему названия еще нет.

И вот Мегуми наконец оказывается у знакомой входной двери. И вот он наконец вжимает знакомый звонок. И вот ему наконец открывает Юджи.

И у Юджи – взъерошенные волосы и тени под глазами, и весь Юджи выглядит потерянным, разбитым, будто и для него тоже эти несколько дней были отнюдь не простыми; и что-то внутри Мегуми сжимается, и появляется это очень знакомое, почти нестерпимое желание податься вперед, и прижать Юджи к себе, стиснуть его в объятиях…

Но он не уверен, есть ли у него сейчас на это право; будет ли еще когда-нибудь. Горечь в глотке множится.

Поэтому все, что Мегуми остается – засунуть руки глубоко в карманы и спросить голосом чуть более сиплым, чем планировалось:

– Можно?

В ответ Юджи пару раз ошарашенно хлопает глазами, наконец выходя из оцепенения и, ничего не отвечая, просто отступает на шаг в сторону. Пропускает Мегуми.

И вот они уже сидят на кухне, и между ними всего лишь стол, а Мегуми впервые за годы их дружбы кажется, что между ними мили и мили пропастей. И перед каждым стоит по кружке с чаем, и, боже, Мегуми не уверен, что в него влезет еще и чай после всего выпитого какао, но он все равно вцепляется в нее пальцами, просто чтобы за что-то держаться.

Все равно делает глоток, просто чтобы создать видимость действия.

А когда понимает, что еще чуть-чуть – и тишина между ними окончательно затянет удавку ему на глотке без возможности отката, поднимает взгляд и без сомнений выпаливает:

– Прости меня.

А Юджи в то же мгновение, одновременно с ним подняв взгляд, в унисон выпаливает:

– Прости меня.

И от этой внезапной – но вместе с тем такой знакомой синхронности, Мегуми чувствует, как у него непроизвольно дергается уголок губ; замечает, как у Юджи уголок губ дергается зеркально.

И на секунду кажется, что все хорошо. Все в порядке. Что ничего не сломано.

Что все так же, как раньше…

Но уже в следующее мгновение любой намек на загорающуюся улыбку истлевает на губах Юджи, и он опять утыкается взглядом в свою кружку.

И это – как оплеуха от реальности.

Нет, все не в порядке, вспоминает Мегуми.

Все ужасающе далеко от «в порядке».

Когда Юджи так и не заговаривает вновь, Мегуми неловко прокашливается.

– Прости меня, – повторяет он. – За то, что убежал…

– Я понимаю, – тихо прерывает его Юджи, разговаривая со своей кружкой. – То, что я сделал… Прости. Я правда думал, что так будет лучше…

– Что будет лучше, Юджи? – спрашивает Мегуми как может мягче, не давая ему договорить – но что-то резкое против воли все равно пробивается в голос.

И наконец Юджи вновь поднимает на него большие, полные боли и вины глаза, от одного вида которых что-то болезненно скручивается внутри самого Мегуми. Шумно, с силой выдохнув, он продолжает:

– Я признался тебе не для того, чтобы ты делал что-то, чего не хочешь. Я… – и Мегуми повторяет Юджи то, что в чем признался несколько часов назад, разговаривая с Сатору. – Я был готов к тому, что ты не ответишь мне тем же, Юджи. Все в порядке. Я просто хотел быть с тобой честным. Ты имел право знать, с кем общаешься. И…

А потом Мегуми вдруг вспоминает собственное тихое «Юджи», выдохнутое в тишину ночи на этой самой кухне, вспоминает разбитый взгляд чужих, всегда уверенно-ядовитых глаз.

И чувствует острый приступ вины.

Сожаления.

Отказываясь думать сейчас о том, почему он сожалеет только о вырвавшемся из него имени Юджи, но не о том поцелуе.

Отказываясь думать сейчас о том, почему так и не смог забыть, кого именно целует, даже когда эгоцентрично и ублюдочно попытался переключиться мыслями на Юджи.

Отказываясь думать сейчас о том, почему для того, чтобы остановиться, оторваться от целующего Юджи, потребовалась секунда – тогда как той ночью остановиться сам Мегуми так и не смог.

Потом.

Все это – потом.

Сейчас – Юджи.

Так что Мегуми вновь сосредотачивается лишь на Юджи, заканчивая:

– Я надеялся, что это поможет мне начать тебя отпускать.

Брови Юджи в ответ на это чуть подскакивают вверх, а губы округляются в идеальном «о». Несколько секунд он будто бы колеблется, а потом все-таки решается и произносит:

– Но… Что, если это сработает, Мегуми? – Мегуми хмурится и уже открывает рот, чтобы задать встречный вопрос, но Юджи мотает головой и продолжает. – Я имею в виду, что если… Это сработает? Мы с тобой сработает? Я ведь правда люблю тебя, Мегуми. Очень сильно. Ты самый важный человек в моей жизни. И, может быть… Может быть, однажды я научусь любить тебя так. Может, мне нужно просто попытаться и… И все получится.