Цзян Елань дёрнулась, как от пощёчины, и виновато посмотрела на Варвару в ответ.

— Прости, Чэн-гэгэ, я задумалась! Так какие послания ты хочешь видеть у себя на столе?

Варвара устало вздохнула и пошуршала чистым свитком — ощущение шершавой плотной бумаги под чувствительными подушечками пальцев всегда успокаивало её.

— Те, что доставляют из Облачных Глубин, от ордена Гусу Лань, — терпеливо повторила она.

— Только из Облачных Глубин? — если Цзян Елань и удивилась такому странному выбору, то ничем себя не выдала и лишь пространно кивнула. — Письма от остальных великих сект по-прежнему доставлять главе ордена?

— Верно, — утвердительно качнула головой Варвара — непослушная тёмная прядка мгновенно воспользовалась предоставленным шансом и выскользнула из небрежно заплетённой причёски, игриво коснувшись заострённого подбородка, — Варвара раздражённо сдула с лица мешающую прядь и вновь сосредоточилась на собеседнице. — Любые документы, что содержат на себе печать клана Гусу Лань, я хочу видеть в своих покоях сразу же, как только они окажутся в Пристани Лотоса. Ты всё поняла, А-Лань?

— Эта недостойная слуга поняла, — Цзян Елань отрывисто поклонилась и резво вскочила на ноги, ловко оборачивая вокруг коленей длинный подол нежно-сиреневого платья. — Эта слуга может быть свободна, молодой наследник Цзян?

— Прекрати, А-Лань, — вяло отмахнулась от напускных церемоний Варвара и позволила себе, наконец, улыбнуться девочке с присущей ей мягкостью. — Не воспринимай мой резкий тон на свой счёт, я обращаюсь к тебе с дружеской просьбой, а не с приказом.

— Я всё сделаю, Чэн-гэгэ! — Цзян Елань пружинисто подпрыгнула на месте и решительно блеснула зеленоватыми глазами из-под пышной чёлки. — Даже если ты попросишь… о неприемлемом, я сделаю, — не дав Варваре и рта раскрыть в ответ, девочка бесшумной молнией выскользнула наружу, оставляя после себя лишь ненавязчивый аромат лотосов и бесхозно упавшую на пол подушку.

— Дети! — тихо фыркнула ей вслед Варвара и потёрла лоб, прогоняя зарождающуюся в черепной коробке мигрень ощутимым всплеском энергии ци.

Она обмакнула изящную ворсистую кисточку в фарфоровую чернильницу, размашисто вывела на пустом листе «сожжение Облачных Глубин» и задумчиво застыла на несколько минут, не замечая, как срывается с узкого кончика письменной принадлежности агатовая маслянистая капля, расцветая на белоснежной поверхности бумаги причудливой узорчатой кляксой.

За окном тревожно прокричала взъерошенная птица и мазнула чёрным крылом по створке, едва не врезавшись в потемневшее от времени и влаги дерево.

***

Прошло уже две недели с момента памятного разговора между Варварой и Цзян Елань, а ничего сверхъестественного так и не произошло.

Два послания из Облачных Глубин — Варвара тщательно и дотошно изучила каждое из них — пришли одно за другим, но содержали в себе банальные бытовые вопросы о строительстве плотины на горной реке, а также вежливую просьбу о совместной ночной охоте для младших учеников, так что Варвара с чистой совестью подбросила конверты в кабинет отца и принялась опасливо ждать чего-то более весомого.

Бессонница поселилась в её покоях окончательно: каждую ночь, невольно вслушиваясь в мерное сопение Вэй Усяня, Варвара до рези в глазах вглядывалась в деревянный потолок, украшенный изящной резьбой, и перебирала в голове обрывочные воспоминания из прошлой жизни. Озарение всё никак не наступало, и вместе с очередным рассветом Варвара получала только новую порцию беспощадной головной боли — под глазами залегли тёмные круги, прорезав нижние веки сетью выступающих вен, кожа побледнела ещё сильнее, чем обычно, а руки периодически начинали непроизвольно подрагивать, словно к Варваре вернулся её давний друг — панический тремор.

Варвара скрывала свои опасения со всем возможным тщанием — по обыкновению любезно общалась со слугами, сопровождала сестру на ежедневных прогулках вдоль цветущих озёр, составляла матушке компанию за чашкой чая и скрашивала её тоскливые будни приятной беседой, в общем, просто была собой. Лишь когда сумрак неторопливо опускался на тёплые доски причалов Пристани Лотоса, Варвара могла позволить себе молчаливой тенью выскользнуть за порог поместья и спуститься к своей любимой чернеющей прогалине водоёма, погружая ступни в приятную обволакивающую прохладу.

Она любовалась постепенно угасающими лучами заходящего солнца, всматривалась в линию горизонта, где насыщенная киноварь заката смешивалась с черничным пологом подступающей темноты, и погружалась в свои болезненные размышления, но так и не смогла ни разу прийти к логическому заключению.

Мозаика не складывалась.

Варваре казалось, что каждый раз она упускает из виду какую-то важную деталь, поэтому решение проблемы получалось неполным и зияло сверкающими прорехами, словно неумело пошитое лоскутное одеяло.

Варвара размышляла о неизбежности войны между великими сектами, пыталась предположить, что послужит спусковым крючком в данном варианте развития событий, с тревогой прислушивалась к новостям из соседних земель и к разговорам старших адептов, но упорно не могла уловить ничего важного или настораживающего — в Поднебесной царило подозрительное спокойствие.

Варвара накрутила свою паранойю до предела, раз за разом возвращаясь в мыслях к диалогу с Вэнь Жоханем в Безночном Городе, и не могла уложить в голове ровным слоем все сказанные им слова — картина мира трещала по швам и с противным хрустом расходилась изломанными трещинами, оставляя после себя больше вопросов, чем ответов.

Почему орден Цишань Вэнь — тот самый орден Цишань Вэнь из новеллы китайской писательницы — решился настроить против себя все остальные великие кланы столь нахальными и беспардонными действиями? Неукоснительная уверенность в собственной боевой мощи? Непомерные амбиции? Личные счёты? Но у кого и к кому?

Варвара раз за разом перебирала в голове сотни предположений и всё равно не могла сложить картину воедино — человек, который искренне смеялся над её неуклюжестью в саду, не показался ей безумным психопатом, готовым заведомо обречь большую часть своих людей на смерть, а ведь подобный исход был очевиден — даже самый сильный и закалённый в боях сокол не справится с разозлённой воробьиной стаей.

Варвара пыталась перенести свои знания из прошлой жизни на местные реалии, но, к своему стыду, никак не смогла совместить две кардинально различные концепции мировосприятия, — то, что казалось ей, воспитаннице двадцать первого века, диким и неприемлемым, — здесь являлось всего лишь такой же обыденной частью жизни, как необходимость принимать пищу трижды в день или отлавливать расшалившихся гулей в заросших тиной запрудах. Именно в такие моменты Варвара ощущала себя по-настоящему чужой в своём новом доме, но восковую маску благодушия на лице держала превосходно — хоть чему-то она научилась у Цзян Фэнмяня, в конце-то концов.

Вэй Усянь её терзания, ожидаемо, заметил. Он мог показаться со стороны беспечным и начисто лишённым чувства сопереживания, простоватым и временами безответственным, но почему-то особенно остро ощущал, когда эмоции Варвары выходили из-под контроля и причиняли ей самой неудобство.

Допрашивать Варвару напрямую о причинах её излишнего беспокойства брат не рискнул, но ненавязчиво старался постоянно держаться рядом, а по ночам неизменно пробирался к ней под одеяло и трогательно сопел в плечо, словно в попытке отогнать чужие тревожные думы и погрузить Варвару хотя бы в приблизительное подобие сна.

Помогало слабо, но Варвара от всей души ценила чужие усилия — посылала Вэй Усяню успокаивающие улыбки, трепала по макушке, как большую лохматую собаку, не отказывалась поплавать вместе на лодке или совершить дерзкий набег на пахучие и влажные чашечки лотоса, наполненные спелыми сладкими семенами. Даже ворчание Юй Цзыюань после таких прогулок воспринималось как что-то, само собой разумеющееся, и Варвара тихонько посмеивалась, когда Вэй Усянь с выражением смиренного покаяния на лице стойко выслушивал матушкины нотации.