***

— Теперь ты счастлив? Продержишься ещё пару дней без… — улыбаясь, спрашивает он.

— Тебя? — прерываю, не дав ему закончить фразу. — Попробую. Я жуткий собственник.

— Не беспокойся, как-нибудь переживу. Буду звонить.

— И даже ни разу не заедешь?

— Какие-то двое суток, Руки! Ну что ты, как дитя малое!

Я осознал, что и правда, веду себя, словно ребенок. Влюбленный тридцатилетний подросток…

***

Мой ритм-гитарист выполнил своё обещание. Он не показывался в клинике все эти злополучные дни, но при этом названивал по телефону раз по сто, болтая о всякой ерунде. В день выписки Аой сообщил, что ноги его не будет в этой проклятой больнице, но что заберет он меня все же сам. Дабы никто туда не совался под страхом его Аойского гнева, он предусмотрительно оповестил об этом согруппников. Да уж!

— Эй, Таканори, тебе так здесь понравилось, что ты решил остаться? — тон, полный раздражения.

— Что за нетерпение? Мне надо поговорить с Аяме. И тебе привет, кстати. И вообще, почему ты не хочешь подняться?

— Ты же знаешь, как я ненавижу больницы! Ускориться никак нельзя, а? — Похоже, Аой уже весь извелся на стоянке. — Ну, сколько ещё?

— Если я скажу, что уже иду, ты успокоишься?

Он стоит, слегка прислонившись к своему «Ягуару», нервно курит, и уже по его напряженной спине я считываю степень взвинченности. Но, ничего. Надеюсь, у меня получится разрядить атмосферу…

Кожаный приталенный жакет, черные узкие джинсы, заправленные в высокие ботинки, отросшие блестящие волосы. У меня перехватывает дыхание.

— Юу!

Он разворачивается на голос, одновременно снимая темные очки. Кажется, прошло несколько минут прежде чем он заговорил:

— Я бы разложил и трахнул тебя на капоте прямо сейчас, но… ты понимаешь… Чёрт!

— Ладно, — я тихо охреневаю от такого монолога, — Аой, ты в порядке?

— Нет, — отвечает он.

— Ясно, — говорю, — что ни хрена не ясно!

— Люблю тебя! Что-то еще?

— Нет! Достаточно.

— Достаточно?

— Недостаточно. Не мог бы ты…

— Объяснить? Нет. Не думаю.

— Может, мы всё-таки уедем отсюда? — никак не пойму, что у него на уме.

— Прекрасно, садись… Поехали!

Машина резко тормозит за поворотом, замирая на светофоре. Аой вдруг хватает меня, и его губы приникают к моим в нетерпении, в безысходности, жажде… Я знаю, что он боится, дико боится терять драгоценное время, но я ведь никуда не денусь… во всяком случае, в ближайшие дни. Звучит как-то пугающе даже для меня.

— Ты доволен?

— Юу, не психуй, я никуда не исчезну и не сбегу. Я здесь, с тобой.

Он кивает.

— Нервы стали совсем ни к черту, я даже есть не мог, — сообщил он, — ничего не лезет. А сейчас… ты простишь мне?

— Больничная еда, знаешь ли, изысками не блещет. Если расскажешь, где там твоя раменная, то я даже разделю с тобой меню. И, помнится, ты хвалил тамошние онигири, — рассуждал я, наблюдая за выражением его лица, а оно было усталым и хмурым.

— Она на пятой улице, — сказал он, и его складочка меж бровей заметно разгладилась. Ну, хоть немного расслабился.

— Вези куда захочешь.

***

Да, еда делала этого человека по-настоящему счастливым. Не вру. Все эти суши, мандзю и удоны! Я, конечно, в курсе его пунктика насчет гастрономических изысков, но сейчас мне пришлось столкнуться с этим напрямую. А увлечение компьютерными играми? Они могут «рубиться» с Урухой сутками напролёт! Было бы время!

Опять это слово! Ощущение, как будто бы я только начал жить, а время уже на исходе… Моё время.

— Таканори? Что?

— Давай вернемся домой, Юу.

— О! Понял…

***

Я изменил своё мнение, поскольку каникулы оказались очень кстати. Чёрт! Никто и никогда не заботился обо мне так как Юу. Эти дни, проведенные вместе, останутся лучшими в моей жизни. Аой — человек, подаривший мне внутреннюю свободу. И я счастлив.

Только одно обстоятельство разом перечеркивает все положительные моменты. Да, это моя зависимость. Злополучный белый порошок… Следуя врачебным предписаниям и под неусыпным надзором гитариста мне пока удается обходиться без него, заменяя чем-то другим. Пока не закончился отпуск, пока нет никаких гастролей, сочинений песен, видеосъемок, концертов, интервью, я могу не беспокоиться. В те моменты, когда рядом Юу, невозможно думать о чем-то еще. Но скоро эта идиллия закончится. Потребность в допинге нахлобучит с новой силой, моя воля будет сметена и раздавлена. И в итоге — это убьет меня. Я слишком слаб. Время так неумолимо и беспощадно. Смогу ли я успеть сделать хоть что-то еще?

***

Мы лежим в постели. Давно уже перевалило за полночь, но никому не спится. За молчанием слышно, как на улице проезжают редкие машины, а на кухне тихо зажужжал холодильник.

— Така, что тебя беспокоит? — не выдерживает он.

— Тебе известно, что я снова сяду на кокс, стоит только попасть в бешеный рабочий график?

— Да.

— Это сломает меня и нашу жизнь. Рано или поздно я не смогу, я слишком…

— Знаю, — он не дает договорить. — Я живу с тобой. Чего я еще не видел?

— Чудес не бывает, Юу!

— К чему это? — он начинает злиться. — Что ты хочешь услышать? Что я с ужасом думаю, сколько тебе осталось? Просыпаюсь по ночам и, вглядываясь в твое лицо, схожу с ума, когда понимаю, что при любом раскладе потеряю тебя?

— Все равно надо поговорить об этом, — так тяжело даются эти слова. — Есть вещи, над которыми мы не властны.

— Что ты хочешь? — спрашивает он. — Чтобы я смирился? Не могу, прости.

— Когда я уйду, я хочу, чтобы…

— Прекрати, я не хочу об этом слышать, — он закрывает лицо руками. — Всё это ничего не изменит.

— Уже изменило.

Он злится, но совсем не на меня или тему разговора. Именно то, что он не в силах повлиять на ситуацию, заставляет его впадать в неистовство. И я понимаю его чувства настолько хорошо, что от безысходности хочется лезть на стены. На самом деле ему сейчас намного больнее, чем мне, и меньше всего я хотел бы говорить о смерти.

— Руки, послушай, — очень тихо говорит он, — это было перед тем, как ты потерял сознание и твое сердце остановилось. Тогда мне показалось это бредом, но теперь я понимаю, что это не так, — он судорожно сглатывает, пытаясь говорить спокойно. — В тот момент ты уже говорил о смерти. Я буду держать тебя за руку и не дам оступиться. Клянусь, что пройду с тобой до конца. Просто не думай.

— Я… разве просил об этом?

Он обхватывает меня двумя руками, прижимает к себе так крепко, как только может. И прячет слёзы… Бессилие изменить что-либо жуткой болью рвёт на части нас обоих. Поднимаю на него глаза.

— Давай жить моментом, Юу! Пока есть возможность, надо брать всё. По полной.

— Уруха недавно сказал мне то же самое…

— Какой у нас мудрый друг, — пытаюсь быть сильным, заставляя себя улыбаться.

— И не будем загадывать, — Юу подавлен, но держится, возвращая улыбку. — Така, если кто-то узнает, что я здесь рыдал, то мне придется тебя прикончить! — он ладонью смахивает слезы.

— Ладно. А я тебя убью, если ты опять свалишь к какой-нибудь бабе…

— О! Вот к чему мы пришли. Это называется «шантаж»!

— Иди ко мне.

— Издеваешься? Сначала доведет, а потом — «иди ко мне». Это жестоко!

— Больше всего достаётся тем, кого мы любим, — говорю я, прижимаясь к нему.

— Вот как? Значит, таким вот образом ты демонстрируешь мне свою любовь?

— Ну, я по-другому не умею.

— Может, выпьем? Ну, немного. Так мне станет проще выразить весь спектр всего того, что я к тебе ощущаю…

— Может, не надо?

— Сам напросился…

========== Точка отсчёта 11 ==========

…Очередной концерт, стандартный лайв. Впрочем, все как обычно… Но нет, разумеется, нет… Токио, Будокан. Почти пятнадцать тысяч человек пришли насладиться фирменным саундом выступления The Gazette. Два с половиной часа живого звучания. Вижу тысячи глаз, с обожанием взирающих на нас из темноты зала. Хочу ловить эти взгляды и запомнить выражение лиц. Зафиксировать и отпечатать в памяти каждую деталь. Навсегда.