— Тогда договорились. И ещё. Сатору вчера упомянул, будто ты до сих пор не можешь найти общий язык с Шидо? Вы снова дрались?
— Ему не стоило вмешиваться, — ровным тоном ответил Кадзутака. — Наши взаимоотношения касаются только нас.
— Согласен. Я не желаю слышать о ваших стычках, взаимных оскорблениях, разбитых губах и носах, это всё не смертельно, поэтому передай Сатору, чтобы он больше не отрывал меня от работы разными глупостями. На данный момент ты мой наследник и будущий глава семьи. Тебе достанется дом, банковские счета, лаборатория и клиника. После окончания школы я собираюсь отправить тебя в Шион, потом в Цюрих на стажировку. Моё доверие ко многому обязывает. Если за ближайшие три-четыре месяца ты не сумеешь взять поведение брата под контроль, я решу, что он более достоин стать главой семьи. Он тоже умён, интересуется медициной и вполне мог бы стать моим наследником. Но я рассчитываю, что в вашем соревновании победишь ты. Одержи верх во всём, в том числе в кендо. Не то чтобы это являлось для меня важным критерием, однако абсолютное превосходство — дело принципа. Я не допущу, чтобы главой семьи стал худший из вас. Пока я делаю ставку на тебя, но в любой момент могу передумать. Ты понял?
— Разумеется.
— Разговор окончен.
Не меняя выражения лица, Кадзутака встал и двинулся к двери. Я посторонился, пропуская его. Мураки-сама некоторое время смотрел вслед сыну, а потом вернулся к чтению бумаг с точно таким же равнодушным видом, с каким только что беседовал с Кадзутакой.
И он воспитывал его вот так всё время?
Многое из того, что было недоступным для моего понимания прежде, стало вдруг ясным, как день. А я и провёл здесь всего несколько минут.
Пятясь, я просочился сквозь стену и направился следом за Кадзутакой. Тот спустился в сад, пересёк его, дошёл до дальней аллеи, заросшей отцветшими сливами. Его там ждали. Другой подросток с точно такими же голубовато-серыми глазами, в которых плескалась холодная ненависть.
— Малышка нажаловалась папочке? — ехидно ухмылялся Саки. — Я могу праздновать победу? Струсил? Сдался? Бороться не будешь?
— И не мечтай. Я поклялся, что одолею тебя! И я сдержу слово, несмотря на то, что свидетелями клятвы были мы двое.
— Угу, попробуй. Только ты ни синнай, ни катану держать не умеешь, потому не выиграешь! — и Саки начал корчить рожи. — Ну, зачем там тебя звали? Папочка притащил в дом очередного покойничка, чтобы поиграться? А девочка Кадзу-тян такая нежная, что её тошнит каждый раз после вскрытия трупов. Я видел, как тебя рвало в прошлый раз.
— Там был покойник с раком толстого кишечника в последней стадии метастазирования. Посмотрел бы я на твою реакцию.
— А я видел тот же труп! И меня, кстати, не стошнило. Отец сказал, что из меня вышел бы отличный врач. Возможно, даже лучший, чем из тебя. И если я ему понравлюсь больше, он перепишет завещание. А я уже ему нравлюсь больше. Так что выкуси, Кадзу-тян! — и он продемонстрировал брату одновременно кукиш и средний палец.
Глаза Мураки гневно сузились. Он уже не выглядел столь равнодушным, как в кабинете отца.
— А я не просто смотрел, а в кишках ковырялся. А ты проводил вскрытие брюшной полости хоть раз?
— Конечно. Причём, в отличие от тебя, без перчаток и маски! Я не боюсь ни вида опухолей, ни запаха разложения. Мне только любопытно, как наша ранимая «девочка» будет пачкаться в чужой кровище, если она у нас, оказывается, такая впечатлительная? Прямо вылитая мамочка, хватающаяся за сердце при малейшей неприятности!
Кулак пронёсся в воздухе достаточно быстро, чтобы встретиться с челюстью Саки, но наглый подросток внезапно исчез и материализовался на пару дзё левее. Я протёр глаза. Люди так быстро перемещаться не могут. Это привилегия синигами или демонов. Мураки, конечно, не заметил ничего, равно как и того, с какой стремительностью его самого атаковали.
Несколько ударов ногами, которые человеческому глазу просто невозможно уловить, и Мураки, сплёвывая кровь, очутился на земле. Саки презрительно пнул брата носком сандалии.
Я поймал себя на том, что до боли в костяшках сжимаю кулаки и прикусываю губы. Я не должен вмешиваться, не должен. Поступив так, я никого не спасу, прошлое изменится непредсказуемым образом, и даже я не буду знать, что предпринимать дальше. Но как же хочется вытрясти душу из мерзкого мальчишки!
— Усвоил, кто сильнее? — прошипел Саки на ухо брату, склонившись над ним. — Когда отец поймёт, кто ты… Вернее, что ты — никто, я займу твоё место! Попробуй, одолей меня! Но как ты это сделаешь, если ещё ни разу даже не зацепил меня?
Мураки снова подскочил. Секунда, и Саки схлопотал бы заслуженный перелом носа, но его снова окутало светящееся облако, он переместился в сторону, ядовито захохотав вслед промахнувшемуся брату. Я узнал этот смех. Так же, спустя несколько лет, будет смеяться сам Мураки.
— Посмотрите-ка! Кадзу-тян сейчас расплачется!
— Ты покойник!
— Правда? — Шидо издевательски поманил брата обеими руками. — Вот он я! Давай, убей!
Некоторое время я наблюдал за тем, как Кадзутака пытается выиграть схватку. Я уговаривал себя, что должен успокоиться и не воспринимать драку мальчишек как трагедию. В конце концов, это их жизнь, они разберутся. А меня вообще не должно тут быть. Но оставаться бесстрастным наблюдателем, зная, что один из двух дерущихся владеет тёмной магией, а второй — нет, было трудно.
— Ты проиграл, — самодовольно заявил Саки, оглядывая выдохшегося брата. — Прошло полчаса, а ты не сделал ни-че-го. Как врукопашную, так и на мечах ты ни на что не годен. Кстати, уговор помнишь? Проигравший подставляет спину. Ну? Попытаешься сбежать? Сатору-сан позовёшь? Наябедничаешь папочке?
Кадзутака молча скинул рубашку и повернулся спиной. Я с ужасом увидел на его коже затянувшиеся следы от давних и относительно свежих порезов.
— Когда это я убегал?
Шидо достал из кармана складной нож, раскрыл лезвие.
— Не убегал, но сопротивляться пробовал. Верёвки рвать пытался, дверь зубами открыть хотел. Зря. У меня не сорвёшься. Но я всё ждал, когда ты примешь наказание с высоко поднятой головой, — лицо его исказилось безумной гримасой.
Меня колотило, но я не в состоянии был оторвать взгляда. Нож двинулся вниз, вырисовывая на коже Мураки извилистые линии. Кровь проступила рубиновыми каплями-бусинками. Они набухли, превратились в ручейки и побежали вниз, к пояснице, ягодицам, заструились по ногам, часто-часто застучали по широким листьям растущего рядом таро…
Мураки молчал. Его лицо стало бесстрастным, как в кабинете отца.
Саки с неподдельным любопытством следил за реакцией брата, продолжая с нажимом вонзать лезвие тому в спину. Я не мог дышать, не мог пошевелиться. Кадзутака, как и обещал, не издавал ни звука, черты его лица застыли, словно каменные.
— Что ж, признаю, ты стал сильнее, — Саки опустил нож. — Если, конечно, не принял лошадиную дозу обезболивающего. В любом случае, растёшь в моих глазах, Кадзу-тян! А давай попробуем что-то другое для разнообразия?
Он поднял с земли ветку и щёлкнул зажигалкой. Когда запылавшая древесина коснулась спины Кадзутаки, тот, не издав ни звука, рухнул на землю. Саки удовлетворённо оглядел брата, хмыкнул, затоптал ветку и, отшвырнув её в кусты, ушёл, будто ничего не случилось.
Ненависть, казалось, изжитая много лет назад, поднималась внутри, поступала к горлу, бурлила в венах. Я склонился над бесчувственным юношей и осторожно прикоснулся к его бледной щеке.
— Прости, — прошептал я, хоть он и не мог меня слышать. — Прости. Я что-нибудь придумаю.
Но я не представлял, что дальше делать. Я не мог излечить его раны или позвать кого-то на помощь, не обнаружив своего присутствия здесь. Впрочем, нет! Я мог вызвать врача.
Я собрался переместиться в дом и позвонить в больницу, но в этот миг Кадзутака очнулся. Шатаясь, встал, набросил на плечи измятую рубашку и двинулся в дом.
Стараясь не попадаться никому на глаза, поднялся в комнату и заперся там. Я телепортировался следом. Мыча от боли, Мураки включил прохладный душ на минимум, осторожно ополоснулся, медленно вытерся, не прикасаясь полотенцем к спине. Достал из ящика бинты, кое-как перевязал себя, переоделся в свежую рубашку, выпил обезболивающее.
