— Юкитака Мураки, — не удержался я.

— Верно, — подтвердил Цузуки. — Он пожертвовал клинике приличную сумму денег, а взамен потребовал меня. Ему не отказали. Медсёстры, врачи и санитарки были только рады избавиться от такого опасного пациента. Они видели, как я выжил после ранений, убивавших обычных людей. Демон в больнице был им не нужен. Мураки-сан меня совершенно не боялся. Он любил подолгу сидеть возле моей постели и разговаривать обо всём на свете. Рассказывал о своих исследованиях, о том, что хочет достичь бессмертия, а для этого ему нужна моя кровь. Я не сопротивлялся, терпеливо ожидая, когда он выкачает из меня все соки, и я умру. Но этого не происходило. Доктор рассказывал, как хорошо моя кровь исцеляет чужие раны, излечивает нарывы и язвы и как замечательно подходит для магических ритуалов. Я не ужасался его словам. Мне было всё равно. А потом, поняв, что Мураки-сан не собирается меня убивать, я снова начал резать себе вены в надежде исчезнуть. Доктор злился, кричал, что я понапрасну расходую бесценный материал, который ему так необходим. Он наказывал меня за попытки суицида, вводя вещества, причинявшие боль, вызывавшие мучительные галлюцинации. Я продолжал упорствовать. Жизненных сил во мне с каждым годом оставалось всё меньше. В 1926 году я скончался, почти не почувствовав перехода в иной мир. Я словно попал в подводную воронку, нахлебался воды, а в последний миг выплыл. Оказавшись в Мэйфу, я добровольно заключил контракт с Энма-Дай-О-сама. Мне было безразлично, что станет с моей душой. Я просто не хотел больше причинять никому вреда, поэтому по первому требованию отдал Владыке Мира Мёртвых право распоряжаться моей волей. Энма-сама пообещал, что сумеет взять мой опасный дар под контроль. Так я стал его слугой и пробыл в этом качестве до тех пор, пока не решил изменить будущее… Имей в виду, Кадзу-кун, ты приютил у себя в доме жестокого убийцу. Как тебе это?

— Если ты ждёшь моего осуждения, Асато-сан, — спокойно вымолвил я, — то не дождёшься. В моих глазах ты остался тем, кем и был. Просто теперь я понимаю, как глубока твоя боль. Почти неисцелима.

Я взял его ладонь и поднёс к губам, согревая своим дыханием. Он вздрогнул, но не отстранился. Тогда я осторожно поцеловал его пальцы:

— Если бы это только было возможно, я бы забрал её у тебя.

Я проводил Цузуки до спальни и помог улечься в кровать. Он засыпал, бормоча сквозь сон:

— Прогони меня, я не хочу сломать и твою жизнь тоже, — но при этом отчаянно цеплялся за мою руку, что явно противоречило словам.

Я дождался, пока он заснёт, а потом долго курил в своей комнате, вспоминая, какая горячая у него кожа и как безумно мне хотелось раздеться и лечь рядом… Он не стал бы сопротивляться. Он был просто не в том состоянии. Но, позволь я себе это крошечное послабление, и остатки моего, уже отчасти нездорового разума, ухнули бы в бездну.

«Хозяин, — нахально заявил амулет, подслушав мои мысли, — вы можете делать с ним всё, что вам заблагорассудится, после чего отнять направленные на вас чувства. Эмоции и память взаимосвязаны. Теряя одно, легко утрачиваешь другое».

Спорить с отвратительным камнем сейчас было выше моих сил. Я промолчал.

Мне отчётливо вдруг вспомнился эпизод, когда лорд Эшфорд вцепился в мой рубин. Он прикасался к амулету так, словно пытался через него дотянуться до души Цузуки. Что он тогда чувствовал? О чём думал? Если мы с ним в определённом смысле едины, не испытывал ли и он по отношению к Цузуки то же самое?

Понимание озарило мой ум. Отдельные мелочи, нюансы, оговорки Асато-сан, поведение лорда Артура, обмолвки Тацуми, мрачные взгляды Хисоки … Так и есть. Я похож на этого маньяка больше, чем сам бы хотел. Судя по всему, лорд Эшфорд точно так же желал Асато-сан и тоже страдал, ибо мог заполучить его только путём обмана или насилия, а подобное никак не могло его удовлетворить.

А я? Без сомнения, я способен расположить Цузуки к себе и внушить ему физическое желание. Рано или поздно он придёт ко мне. И дальше? Я удовлетворю свою потребность, и тот единственный, к кому я отношусь совершенно по-особенному, станет в один ряд с другими? Это всё равно, что растоптать светлую детскую мечту.

И себя заодно.

Утром мой хранитель, проснувшись, обнаружил на прикроватной тумбочке разнообразные антипохмельные средства, начиная от химических и заканчивая народными. Наверное, он чем-то воспользовался, ибо когда мы встретились на первом этаже, выглядел Асато-сан вполне сносно. Заикаясь и краснея, он долго извинялся за своё вчерашнее поведение и клялся, что ничего подобного больше не повторится. Я постарался сменить тему, чтобы он не испытывал неловкости.

Когда мы сели завтракать, позвонил Ватари-сан. Он уверял, будто обнаружил какую-то интересную информацию и предлагал немедленно встретиться. Я согласился, и спустя десять минут Ютака уже сидел в нашей гостиной.

— Вот, — сказал он, водружая передо мной и Цузуки ноутбук. — По вашей совместной просьбе я поговорил с шефом Коноэ, но, увы, ничего нового не выяснил. Старик либо упорно не колется, либо нифига не знает. Однако мне удалось починить межвременной передатчик и в беседе с моим альтер-эго из 2014 года я узнал одну прелюбопытную деталь: в другой реальности про пожары в Суццу и Коива можно найти информацию, лишь изрядно покопавшись в старых архивах Мэйфу, а в этой — подобные сведения общедоступны. С другой стороны, в той реальности в любом источнике легко наткнуться на информацию о катаклизмах в Дареме, происшедших в начале XX века, а в старых записях Мэйфу об этом ничего не говорится, да и в этом мире я не нахожу упоминаний о эпидемиях, засухе или наводнениях в окрестностях английского города. А о пожарах в Суццу и Коива — запросто. Из вышесказанного и из ваших, Мураки-сан, предположений о том, что леди Эшфорд родилась в Японии, я сделал вывод: необходимо съездить и поискать письменные свидетельства очевидцев тех происшествий. Так я и поступил.

— Но ведь Коива уже стал частью токийского района Эдогава! — воскликнул Цузуки. — Столько лет прошло. Где искать те свидетельства?

— Правильно, — кивнул Ватари. — И с Коива, и с Суццу вышел прокол, но десять дней назад мы с Тацуми-сан решили обследовать наудачу другие города Хоккайдо. Перебирались с места на место, пытаясь обнаружить хоть какие-то зацепки из прошлого. И нам повезло, — он открыл отсканированное изображение, развернув его на весь экран.

Мы увидели рисунок, выполненный в карандаше: молодой мужчина лет двадцати пяти стоял возле полосы прилива, любуясь морем. На шее его висел старинный кинжал с треугольным лезвием. Глаза незнакомца были обведены по контуру ярко-фиолетовой краской. Мы с Цузуки молча изучали рисунок. Наконец, я спросил:

— Откуда это у вас?

— Набросок мне позволил скопировать главный врач психиатрической лечебницы, расположенной в Хакодате, — признался Ватари. — Сорок лет назад в его клинике скончался уникальный пациент, чью историю болезни подняли из архива по моей просьбе. Тот душевнобольной был одним из людей, переживших пожар в Суццу в 1900 году. Вероятно, тогда он и лишился разума. Мужчина никогда не выходил из комнаты, постоянно твердил что-то о демонах, явившихся уничтожить мир, и время от времени рисовал вот этого человека с кинжалом. За долгие годы пациент создал более тысячи практически идентичных рисунков, но помимо однотипных изображений нашлось в его вещах ещё кое-что, — и Ватари открыл на ноутбуке второй файл.

На пожелтевшем от времени, измятом листе бумаги мы увидели портрет молодой женщины в белом платье с длинными вьющимися волосами, прекрасной, как Мадонна. Она сидела и улыбалась, держа на коленях шестимесячного ребёнка. Другой младенец покоился на руках мужчины с кинжалом.

Картина была чёрно-белой, как и предыдущая, за одним исключением — глаза незнакомца и малышей безумный художник выделил ярко-фиолетовой краской.

====== Глава 32. Гестор ======

За ужином госпожа Куросаки была сама любезность. В праздничном кимоно с изображением водяных лилий, расцветших под полной луной, она разливала сакэ и время от времени предлагала попробовать тушёные шиитаке с орехами, приготовленные по старинному семейному рецепту. Однако я ещё с сороковых годов, прожитых в другом мире, твёрдо вознамерился к грибам, осьминогам и устрицам больше не прикасаться. Впрочем, остальные блюда тоже не лезли в горло, включая рис с копчёным угрём и такояки.