«Неужели та самая плёнка?»

Но кто автор письма? Кто помог узнать информацию, которую не сумел раздобыть даже мой следственный отдел за столько лет?

Если верить подписи, люди, приславшие компромат на меня самого, на сей раз и помогли.

Что за несусветная нелепость… Как такое возможно?

Вскрываю пакет. И точно так же, как три дня назад, на мой стол высыпаются фотографии. Однако на сей раз чёрно-белые, и на них не я, а глава «правдоискателей», организовывавший, как теперь выяснилось, тайные встречи с послами Аэруго и Драхмы. На каждой фотографии даты. Также в пакете нахожу чётко отпечатанные снимки нескольких писем и оплаченных чеков, адресованных иностранным послам и лидерам «правдоискателей» в других городах, прямо доказывающие, какая грандиозная работа по свержению меня с «престола» готовилась и в какую внушающую уважение сумму обошлась Пикоку.

Вызываю Маллера и Нортона и демонстрирую улики. Молча обмениваемся взглядами.

— Надо действовать немедленно, — говорю, — пока крысы не осознали, что и среди них завелась своя собственная.

— Зачистки? — мрачно уточняет Маллер.

— Никакой крови. Арестов достаточно.

Маллер и Нортон синхронно кивают.

— Пикока ко мне.

Через пять минут генерал сидит за столом напротив и мрачно изучает снимки, которые я ему охотно предлагаю к просмотру.

— Можете объяснить, что всё это значит? — спрашиваю, стараясь сохранить хладнокровие.

Генерал поднимает на меня тяжёлый взгляд.

— Надо уметь проигрывать, — замечает и кисло усмехается. — Я знаю, чьих рук это дело. Двуличные бабы! Не надо было им верить.

— Вы о чём?

— Женщины тебя любят, Мустанг. Даже если ты не спишь с ними. Это изрядно бесит.

— Ничего не понимаю.

— А эта позиция бесит ещё больше. Ради тебя рискуют жизнью, причём, заметь, на голом энтузиазме, ты и цента не заплатил за такую ничем не оправданную преданность! А ты не понимаешь… Завидую. Ну, давай, арестовывай. Отдавай под трибунал или что там у тебя? Только не боишься, что в процессе разбирательства всплывут подробности и о тебе самом? От такого не отмыться.

— Мне не придётся ни от чего отмываться. Вы отдадите плёнку добровольно.

— Я похож на идиота? Для меня это пропуск на свободу.

— Свобода? — усмехаюсь. — Такого варианта для вас, генерал, у меня нет. Слушайте внимательно. У вас небогатый выбор: состариться и умереть в тюрьме или быть разжалованным до низшего звания и отправиться в Бриггс. Там вы будете жить, по крайней мере, не за решёткой. Второе возможно, если добровольно отдадите плёнку. Немедленно, с рук на руки мне, без свидетелей. Считаю до трёх. Один.

— Я не дурак, чтобы верить тебе! Ты заберёшь свой компромат, а я всё равно окажусь в тюрьме!

— Два. Добровольно, генерал, учтите. Через минуту я отдам приказ, и мои люди прошерстят ваш дом и кабинет, найдут плёнку, и тогда наше соглашение потеряет смысл.

— Ты так не поступишь! Побоишься, что кто-то ещё увидит те кадры, пусть и в негативе. Это просто блеф!

— Хорошо. А теперь я говорю «три». Охрана!

— Я отдам!

— Правильный выбор, генерал.

Отправляемся в его кабинет, Маллер и Нортон следуют за нами. Приказываю им подождать за дверями и на глазах Пикока сжигаю плёнку, которую он передаёт мне с рук на руки из своего личного сейфа. Затем при свидетелях подписываю приказ о разжаловании зарвавшегося генерала в сержанты и отправке в Бриггс.

Военные по моему приказу проводят серии арестов в городах и населённых пунктах, упоминавшихся в письме. Застигнутые врасплох заговорщики поголовно признаются в своих деяниях. Освобождаю тех, кто примкнул к «правдоискателям» по наивности или от сильной нужды. Элиту подпольного заговора отправляю рыть котлованы, класть камни и ремонтировать дороги в Ишваре. Пусть используют свою бьющую ключом энергию в мирных целях.

Все эти неприятные разборки занимают около трёх недель моего бесценного времени. Того времени, которое я мог бы потратить с гораздо большей пользой для Аместриса. Зато теперь гидра обезглавлена, и Оливии уже никогда не придётся столкнуться с «правдоискателями».

Твою семью отпускаю домой в тот день, когда сгорает плёнка.

Ты так и не приходишь попрощаться и, видимо, не позволяешь сделать того же Уинри. Кажется, ты твёрдо решил сдержать слово и не переступать больше порога Штаба.

И почему я совсем не счастлив от того, что всё так быстро и просто решилось? Я же себя убеждал, что всё к лучшему.

Надо привыкать жить без тебя. Мне придётся привыкнуть.

Мадам Гернштейн и пропавшего прапорщика найти не удаётся, и мне приходится объявить о срочно возникшей вакансии секретаря. Временно на это место я назначаю старшего лейтенанта Брэду.

***

После окончания истории с «правдоискателями», отправляю своего человека за Хавоком. Но, к немалому удивлению, выясняется, что и его след потерян. Более того, одновременно с ним исчезла из Суры Лючия Гернштейн.

Пока перевариваю эту информацию, размышляя, не запереться ли и не отдохнуть хоть полчаса от всего происходящего, дверь кабинета опять открывается.

На пороге стоит Лиза. К её боку испуганно жмётся темноволосая, синеглазая девочка лет шести.

Лиза вымученно улыбается. Она очень бледна, под глазами залегли тёмные круги. В прошлый раз, когда мы виделись, она выглядела значительно лучше.

Медленно поднимаюсь из-за стола, предчувствуя новую беду.

— Что случилось? — губы пересыхают. — Почему ты не позвонила и не сказала, что приедешь? Я бы тебя встретил. И почему сюда, а не домой?

— Я пришла попрощаться.

— Попрощаться? Погоди! Ты обижаешься, что я за тобой не приехал? Но тут произошло столько всего… Мне пришлось бороться с заговорщиками и … — понимаю, что слова звучат жалко и неубедительно, хоть я и не лгу. — Прости. Это скверное оправдание, да?

— Я ничуть не обижена.

— Тогда в чём причина? Ты говорила, тебе нужно время, чтобы всё обдумать, а потом ты вернёшься.

— И я сдержала слово. Всё обдумала и приехала, чтобы сказать: нам не надо больше жить вместе. Я возвращаюсь в Ист-Сити с Моникой.

— С кем?!

— С этой девочкой. Я собираюсь ее удочерить.

— Ты ничего о ней раньше не говорила! Кто она? Откуда? Где её настоящие родители?

Лиза наклоняется к Монике и шепчет что-то вроде:

— Подожди за дверью… Пожалуйста.

Девочка кивает и быстро выбегает из кабинета. Лиза выпрямляется и поворачивается ко мне.

— Моника родом из Суры. Её родители несколько дней тому назад покончили с собой, когда твои люди пришли их арестовывать.

Холодею до кончиков пальцев. Дыхание останавливается.

Ишварская война давно окончена, но я снова виновен в смерти людей, пусть и косвенно! И на сей раз моя невольная жертва — эта малышка. Все мои прегрешения выжечь не получится даже в аду…

— Её родители были «правдоискателями»? — голос едва повинуется мне.

— Да. Твои люди во время арестов запугивали заговорщиков так, что некоторые предпочитали наложить руки на себя и близких. Моника чудом уцелела. Отец хотел и её убить, чтобы она не осталась сиротой и не погибла от голода, ибо у них нет родственников, но мать не позволила. Она первая выстрелила в мужа, а потом покончила с собой. Я отбила ребёнка из лап твоих военных, когда девочку против воли собирались увезти в Централ. Моника совсем недавно была весёлой и жизнерадостной, а теперь всего боится и ни с кем не говорит.

— Я не приказывал никого доводить до самоубийства! И я непременно разберусь с теми, кто виновен!

— Я полюбила Монику, как только приехала в Суру и познакомилась волей случая с её семьёй, — продолжает Лиза, словно не слышит моих, не нужных теперь никому оправданий. — Едва увидев её, я сразу ощутила в ней родственную душу. Словно это наша ожившая Мэрианн! Поэтому я не позволю ей страдать!

— Я не знал, что творят мои люди! Мне о подобных случаях не докладывали, а сам я даже подумать не мог…

Прерываю сам себя на середине фразы.