У отца при встрече с Ванькой всегда загорались глаза. Он как-то по-особому смотрел на него, видно, радовался, что у него растет такой хороший сын. (Насчет "хорошего" Ванька сам додумал.) И вообще, с отцом можно было не только о многом поговорить, посоветоваться, но и получить поддержку. Если же какой-то вопрос он не мог решить, то говорил об этом честно и откровенно. Ванька часто с горечью вспоминает тот их разговор, когда отец не советовал ему переезжать из Бирюча в Анучинку. Говорил и что со школой тут возникнут большие проблемы. Тогда он его не послушался, а зря.
Тимофея Ванька застал во дворе: тот выбрасывал вилами из сарая коровий навоз. Одет по-домашнему: в истоптанных сапогах, старой фуфайке и шапке-ушанке. Увидев сына, входившего в так и неогороженный двор, он воткнул вилы в навозную кучу, заулыбался и, широко расставив руки, пошел навстречу. Встреча была радостной, со слезами на глазах. Отец крикнул жене, чтобы предупредить пришел Ванька, а потом начались вопросы и ответы. Спрашивал больше отец. Вопросы обычные: на чем добрался, сколько собирается побыть, как с учебой, что новенького разучил на гармошке... Заметив, что Ванька все время вздыхает, покачал головой:
─ Понимаю, понимаю, ты о бабушке... Сам, поверь, переживаю. Сердечко Ермильевну подвело, царство ей небесное... ─ Отец нахмурился, рассказал, как прошли похороны, что на них собралось много бирючан, ведь бабушку тут все любили. ─ Теперь грусти не грусти, Вань, но ее нет... Если хочешь, давай сегодня же сходим на могилку... Потом предложил рассказать обо всем что наболело. Кстати, сам же и спросил, где Ванька собирается учиться дальше? Чтобы не продувал зимний ветерок, зашли с подветренной стороны сарая. Отец смущенно пояснил, что в избе-то девчонки помешают их разговору. Танюшка еще не знает, что он пришел, а то давно бы выпорхнула во двор. ─ Шустрая и столько у нее всегда вопросов? ─ улыбался отец.
За сараем и в самом деле не сквозило.
─ Ну, давай потолкуем, ─ сказал Тимофей. ─ А там и обед Дуняша сготовит. Небось проголодался?
─ Есть немножко, ─ признался Ванька.
─ Ну, чего, сынок, примолк? Выкладывай смелее, ─ подбодрил отец.
Но у Ваньки получилось как-то по-странному. Вместо того чтобы заявить о нежелании учиться в Рубашевке, он вдруг брякнул о ветряке, крылья которого почему-то не крутятся.
Тимофей удивился:
─ А ты разве не знаешь о судьбе Малахова, того, кто купил ветряк у бабушки? Твои дядья получили за него лошадь с жеребенком и корову с теленком. Но я не об этом. Дело в том, что самого Малахова и других сельских кулаков ─ ты о них слышал, это Усатов, Казарев ─ их еще раньше арестовали и отправили куда-то на север. Вот такие тут, брат, дела.
Помолчав, отец спросил:
─ Я понял, что к дядьям ты еще не заходил? Прямо ко мне, да?
─ Прямо к тебе, бать, ─ подтвердил Ванька. В голосе отца его что-то насторожило.
─ Ясно... ─ Тимофей вздохнул еще тяжелее и грустно поглядел в глаза Ваньки: ─ Тут вот ведь какое нехорошее дело произошло... Дядьев-то твоих, Григория и Левона, арестовали как пособников кулаков, будто они занимались вредительством колхозу... Я понять не могу, какие они вредители, если первыми вошли в колхоз? Тут, конечно, надо разбираться... Так что Ольга и Анютка сейчас дома криком кричат и не знают, что делать. Такое вот горе постигло семьи. Дед Яков и раньше еле ноги передвигал, а теперь совсем свалился. Потому, сынок, и ветряк стоит, работать-то на нем некому.
─ И что же теперь будет, бать?.. ─ обомлел Ванька.
─ Буду писать, разбираться, ─ пожал плечами отец. ─ Надо узнать, кто и в чем их обвиняет. Может, все это чьи-то наговоры и они скоро вернутся. Мать-то небось ничего и не знает, а? Да ясно, не знает, раз ты не знал...
Ваньку новость ошарашила. Ни о какой учебе в Бирюче теперь и думать нечего. Он пригорюнился. Отец обнял его, похлопал по спине.
─ Сам, сынок, переживаю, ─ сказал расстроенно. ─ С Григорием-то мы ведь на фронт вместе уходили. Чем он мог колхозу навредить, ума не приложу! Хотел к своему другу Крупнову обратиться, а его в другую область перевели. Но разберусь, слово даю, что разберусь, ─ пообещал отец и позвал в дом обедать.
В избе было тепло и уютно. Подскочила Танюшка и сразу забросала кучей вопросов. Она подросла и такой стала болтушкой. Хорошо, что не услышала о приходе Ваньки, иначе и поговорить бы спокойно им не дала. Когда Ванька разделся и разулся, жена отца подала ему теплые шерстяные носки. Потом сели за стол. Обед был отменным. Ванька проголодался и умял все подчистую. Хозяйке это понравилось, а вот Таня свой обед не доела, и мать с отцом сделали ей замечание.
После обеда малость посидели, а потом, как и договорились, пошли с отцом на погост. Он на взгорке, позади небольшой улочки. Сквозь голые кусты акаций, окружавших кладбище, просвечивались кресты, простенькие памятники и низенькие оградки. Отец шел по непроторенному снегу впереди, Ванька след в след за ним. Прошли через неогороженный вход, свернули налево и остановились возле двух заваленных снегом могильных холмиков. Над одним небольшой деревянный с крестиком на верхушке памятник, во второй холмик воткнут непокрашенный деревянный крест. Сняв шапку и перекрестившись, отец кивнул на него:
─ Вот тут и лежит добрая душа Марфа Ермильевна... Пусть земля ей будет пухом, и царство ей небесное....
Ванька тоже стянул шапку и быстренько перекрестился. Постояли молча. Потом Ванька спросил:
─ А тут дедушка Федор похоронен?
Отец кивнул головой. Глядя на могилку бабушки, Ванька вспоминал ее живой, как она учила жить, как защищала, когда кто-то хотел обидеть, как радовалась каждой встрече.
Обратно двинулись по односторонней улочке и через плотину, чтобы зайти к семьям дядей Гриши и Левона. Отец сказал, что одному Ваньке туда ходить не надо. По пути он забежал домой и взял кой-каких гостинцев ребятишкам. Ваньке же заявил, что эти каникулы тому лучше пожить у него.
Обстановка в семьях дядек и в самом деле была жуткой, сплошные слезы. Отец успокаивал то одну тетку, то другую, а те жаловались на свою разнесчастную судьбу и умоляли отца написать об их горе куда следует.
