Мой выход под софиты. Главное – культурно и без требований.

Сначала просил воды. Отказ. Молчание. Перерыв. Воды. Отказ. Молчание. Перерыв. Сокамернику не раз сказать: «Хоть бы приступ не начался». На вопрос «какой» – повторить ту же фразу. Просто так ещё повторить. Мелкая дрожь. Дыхание погромче. Дрожь посильнее. Не отвечать ничего сокамернику.

Эти там типа ничего не видят. Типа им пофиг. Всё они видят. Натренированные, обученные. Не дураки.

Теперь выждать. Приметить, чтоб там был не с физиономией отморозка (с душонкой подобрее) среди ублюдков.

Пришёл. Не, этот кавказский чересчур. Ещё один. Блин, сразу ушёл, не разглядел даже. Опа-па! Баба! И даже не уродина, несмотря на форму.

Конец барабанной дроби. Команда: «Умри!». Закатывать закрытые глаза я перестал, когда приехавшие медики (мужчина и женщина) начали обсуждать, как меня телепортировать в свою амбулаторную машину. Я потихонечку сначала сел, потом встал, взял пакет с вещами и вышел с ними на улицу.

На ожидание их появления и экспромт подбитого зомби на кастинге в раскрученный сериал ушло минут тридцать. Добрые копы пытались оживить зомби предложением воды, помочь встать и даже выйти подышать-покурить. Но зомби не умеют разговаривать (кроме тех, которых показывают в новостях). Но уходя оно держало гримасу «увы, от вашего гостеприимства я вынужден отказаться. Жаль, да».

Про симуляцию я медикам не рассказал, но про обстоятельства моего заключения – да.

– Да уж, урод. «Друзей» себе в мусарне завёл. С такими же уродами. Чё хотят, то и делают. Бизнесмены, в рот их… – вердиктнул мужчина-медик своей компаньонше.

Я попросил высадить меня поближе к метро. Но всё равно пришлось долго топать.

Я достал бумажку с пометками и телефонами и звякнул Бьюле. Она проработала в трудовом доме, где я был, с недельку и уволилась.

Как и та, которая была, когда я только пожаловал. Обе с мини-скандалом, характеризуя место матерными словами – что они в роли доминанта, в оральном сексе, это всё агрессивно «любили».

Бьюля – пацанка. Сидевшая. Она говорила, что может помочь мне с работой и проживанием. Да, опять физический труд, но условия и ЗП в разы лучше. Там я был до того, как пришёл в Дом милосердия. Там и вправду было поприкольнее, чем в прошлом чертильнике. Например, люди ближе по интересам. С одним из них мы сожгли машину Чебурашки.

Сегодня на группе объявил свой юбилей. Три месяца трезвости. Это с момента знакомства с Бьюлиными кентами. Неохота было там это говорить – мне бы дали вонючий трёхмесячный брелок. Мне нравится белый брелок, который новичкам дают. Там нет срока, а только золотые буквы: «Только Сегодня». Мне пофиг, сколько у кого количество трезвых дней. Главное – что у человека в башке и уровень успеха в его жизни. Я разрешаю себе такой вывод – я в программе уже скоро девять лет.

Я забыл предупредить ведущего шёпотом, что для меня брелок заряжать, пожалуйста, не надо. А когда вспомнил – собрание уже началось. А для меня шептаться, ходить, залипать в телефоне, шуршать обёртками конфет и т. д. – пещерный моветон. И моё принятие вознаградилось: у них закончились эти хрени на три месяца.

Слева от меня, через один стул, присел мой друг Джордж. Джордж – крутой чувак. Он тоже иногда слетает, но не так часто, как я. Востребованный организатор барного дела. Трудится не с одним заведением.

Я отгонял мысли – нафиг он через стул от меня уселся. А он поставил на него стаканчик с чаем. Народу сегодня – не ажиотаж, и такой моветон вполне позволителен.

Когда я задумался – «Почему он не поставил стаканчик на стул, на котором сидит, а сам бы сел рядом со мной» – зашла Лени с подружкой.

После того её нытья на группе она один раз приходила. Молчала. И я молчал. Я с пользой вспомнил, что какие-то негативные мои реакции в сторону Лени – это чисто разрушающая шибанутая больная др*чь, и концентрировался в эти моменты на то, как бы самореализоваться и денег по-крупному зарабатывать. И с 24 декабря у меня душевного покоя намного больше.

Она села рядом со мной. Я в углу умостился, чтоб на шкаф правой стороной облокачиваться, а ей шкаф был по левую сторону.

Она припоздала, улыбнулась, шепнула «Привет» – и тронула пальцами моё колено. А я в ответ перестал сдерживать улыбку.

Впервые я увидел её в футболке, а не в чём-то с длинным рукавом. Я думал, что её тёмненькое лицо она могла ловко делать косметикой. Я старался не спалиться, пожирая взглядом её руки. Тоже тёмненькие. Загорелые. Да, я не знаю, загар это или её цвет кожи. Но какая, на хрен, разница? Мне это безумно нравится.

И форма рук. У меня с трудом встаёт на анорексичных девах, но тоненькие женские руки, которые одной почти толщины от запястья до плеча – ради (только с виду) хрупких объятий в них под одеялом – я готов на многое. Нееее… Леня не худюшка. Встала задом передо мной – за конфетой тянулась, на столе которые. Прям перед своей мордой её жопу рассмотрел. По-моему, идеально. Один минус – одежда. Посматриваю украдкой на её лицо и волосы. Она очень красивая. Чисто для меня. Снаружи – я сижу как камень. Уверенно. А внутри меня – просто разрывает на части. Что я не могу ей сказать… что завтра не смогу ей сказать… что когда я ей уже, бл*ть, скажу, что я её…

Её что? «Люблю»? Банальненько. Это ж подготовить её надо.

Между точкой А (сейчас) и точкой В (сказать в правильный для обоих момент) грёбаная пропасть. Грёбаная, грёбаная сжирающая меня пропасть!

Как-то я однокласснице в первом или во втором классе признался. Я ей сказал: «Я тебя люблю» – и убежал. Прям при её подружках.

Этот прикольчик я щас вспомнил, с чернильницей и пером. А тогда я решил: надо сделать так, чтоб подотпустило. Или может подотпустило.

О моей симпатии к Лене знаю только я. Ну, может, ещё, Леня (она же не тупорылая идиотка). Короче, надо Джорджу тет-а-тет рассказать. Я знаю, что какую-то спасительную рекомендацию я не получу. Потому что её нет. А вот что может стать полегче на душе – вполне может быть. Эквивалентно заговору на открытый перелом – «У собачки поболи, у кошечки поболи…»

Да, надо. Пофиг, что ужасно не хочу. Надо.

Стала высказываться одна девушка. Говорила по заданным темам, а потом прервалась. И молчит. А потом стала плакать. Но дрожащим голосом продолжила:

– Я плачу. Я плачу не потому что мне плохо. У меня… Мне сказали, что меня любят. Мой молодой человек… У нас отношения… Я не понимаю… Мне тяжело понять, что меня можно любить. Просто любить. Несмотря на мои минусы в характере. Несмотря на меня… Вообще… Я даже не могла подумать об этом всём вот так…

Мои внутренности ледяными лапами схватило. И стало сжимать и душить. Мне крайне отозвалось, о чём говорила эта довольно симпатичная и неглупая девушка.

Я давненько не чувствовал себя любимым.

В 15 лет у меня появились первые отношения. Каждодневные и, по сути, долгие. Анжела её имя. Ей надо памятник при жизни поставить за её терпение к тогдашним выходкам моим и моему мировоззрению. Другим бывшим тоже такой памятник отнюдь не помешает, но их надо сделать втихаря от Анжелы.

Анжела вдохнула в меня жизнь. Начало перестройки мальчишеской безбашенности в мужскую уверенность. Увы, к уверенности я пришёл через самоуверенность. А когда проснулся – Анжела уже давно жила в другой стране. Но, может, мы с ней ещё позажигаем. Если Леня с детьми не спалят (ха-ха-ха… ха… ха…).

С раннего детства я тайно мечтал поскорее жениться. Сексом-то до свадьбы заниматься нельзя. И целоваться, мацать друг друга опасно. Мне же не хочется в аду гореть. Ещё и бедняга-девочка там из-за меня окажется – это вообще кошмар. А вот в 5 лет, когда никого нет в комнате, азартно просить ведущую новостей в телевизоре показать свою обнажённую грудь – не так грешно. Туповато – да. Зато умно было прекратить. После нескольких неудач.