— Зачем притворялась? — восстанавливая дыхание, спокойно спрашивает он, застёгивая брюки и садясь на стул, после чего достал пачку сигарет и закурил.

Герда приподнялась, поправила разорванное платье, оторвала подол, делая его короче, и вытерла семя. Поднеся к носу ткань, втянула запах. Забытый, настоящий, мужской… Он сводил её с ума.

Ханс курил и наблюдал за действиями художницы. Сейчас она казалась ему ещё безумней, чем он сам или даже его отец.

Он усмехнулся, глядя, как та с голой грудью и уже до неприличия короткой юбкой подходит к нему и садится прямо на пах. Облизнув свои губы и запустив пальцы в светлые мужские волосы, Герда принялась перебирать их, заправляя назад.

— Ты — моё вдохновение, помогаешь мне пропускать через себя всю гамму эмоций. Когда я якобы потеряла память, то видела тебя испуганным и злым, жалостливым и беспощадным. Ты готов был щадить и наказывать, убивать и воскрешать, — произнесла Вегенер и, поддавшись какому-то притяжению, коснулась его губ, слизывая с них сигаретный привкус.

— Прошу тебя, покажи мне ещё немного темного себя. Хочу, чтобы ты меня бил и насиловал, а ещё ран и кровоподтёков, — прервала она поцелуй и снова заговорила, пока лейтенант лениво переваривал следующие её пожелания и отвечал на поцелуй, стараясь не моргать, чтобы нечаянно не пропустить новую эмоцию в её глазах.

Кто проснется в ней в следующее мгновение?

— А ты не боишься? — спокойно спросил он, специально стряхнув пепел на её голое колено.

— А должна? — изогнув бровь, спросила женщина, делая круговые движения бедрами. Ткань, пропитанная спермой, находилась в её руке. — Засохла. Нужна свежая, — дьявольски улыбнувшись, радостно сообщила она и, соскочив с его заметно оттопыренного органа, встала на колени и расстегнула молнию.

— Как бы да, — простонал он и сделал затяжку, выпуская в потолок длинную струю едкого дыма, как только женский рот вобрал в себя член.

Ханс усмехнулся тому, что похожую сцену наблюдал со стороны, только отличались они немного больше, чем может показаться на первый взгляд. Мать была жертвой в той ситуации с отцом, а здесь ещё неизвестно, кто из них в ловушке. Герда, как и мама, опускала голову вверх и вниз, думая о том, что он — самый превосходный и лучший, большой и красивый.

— Испугай меня так, чтобы я молила о пощаде, плакала от беспомощности, — требовала художница, как только вынула член и крепко сжала в ладони, подавшись вперёд. — Если я не почувствую того, что хочу — я заберу сына и исчезну, и тогда ты никогда нас не увидишь!

Она коварно улыбалась ухмылке напротив, зная, что сейчас он только в её руках. В этом тоже было что-то интригующее. Опасный, суровый, брутальный нацист находился лишь под её контролем.

— Не исчезнешь, будь в этом уверена, — улыбнулся он ещё шире и, схватив за горло, резко поднял Герду с колен, после чего встал сам, опрокинул на спину, накрывая собой.

— Ты всё-таки ненормальная, — высказал он и сжал пальцы сильнее. — Проси, чтобы я остановился! Требуй! — рыкнул он, раздвигая её ноги.

— Не дождёшься! — прошипела она и, держась за крепкую руку, попыталась усмехнуться, зная, что ещё немного и кислорода не хватит, отчего та и задохнётся. Или от своих желаний, немного шокирующих других. А как иначе?! Она — творческая личность, поэтому хочет и должна получать всё то, что получают её персонажи на холстах.

— Ты слишком упрямая, Герда Вегенер! — произнёс Ханс, целуя в губы и кусая их до тех пор, пока женщина не застонала и не стала вырываться сильнее. Было и правда больно, но почему-то и приятно.

— Так исправь меня. Сделай такой, как Люсиль или простушка-Эмилия! — как только они оба ощутили вкус крови, их губы разъединились.

— Ты сумасшедшая.

— Ударь меня по лицу, а лучше — избей, — с интересом в глазах просит художница, облизывая свежие ранки на губах.

— Я не буду бить мать своего сына! — прорычал он, снова входя во всё ещё влагалище. Или она возбудилась? Вот ведь чертовка!

— Будешь! — разъяренно кричит она и делает попытку слезть с органа, отталкивая сильное тело и пытаясь освободиться.

Как всё-таки хорошо было, когда она притворялась. И зачем созналась? Поторопилась!

Герда продолжала сопротивляться и не давала нормально двигаться в ней. Она отползала к стене, но Ханс каждый раз подтягивал её к себе и насаживал на себя снова и снова, и как только ему надоело сопротивление, придавил тело собой, закинув её ноги себе на плечи, после чего продолжил движение.

— Ты — сволочь! — выплюнула она в лицо наглому, самоуверенному нацисту, который не сдерживал своего превосходства и продолжал буквально смеяться над её попытками управлять им.

— Я тоже очень люблю тебя, — он оставил поцелуй на лодыжке, а после вспомнил её глаза до признания и, кажется, пожалел, что взгляд изменился.

Может и правда сделать так, как хочет она? Но тогда он окажется тем самым животным, что и породил его на свет. Ханс кончил и в этот раз, но уже в неё, в разгорячённое тело, такое неподвластное ему и, кажется, никому.

Герда расслабилась. Конечности затекли, и она помотала головой в разные стороны, не желая верить в то, что любит эгоистичного придурка.

— Ты отдыхай. Набирайся сил и думай о своём поведении, а я скоро вновь приду, — с удовольствием протягивает он, накрывая собой её, при этом удерживая собственный вес руками.

— Это ты думай, — обиженно отзывается она, кривясь от боли в спине и трогая пальцами губы. — Мне нужен сын, ванная и еда, а ещё краски и бумага, — заявила художница о своих потребностях, еле поднимаясь на локтях и смотря за тем, как тот подбирает форму и поспешно натягивает на себя. Герда вновь облизнулась и поднялась, понимая, что, если не уцепится сейчас за что-нибудь, то обязательно упадёт.

— Как ты там сказала? — выдержал театральную паузу Ханс, параллельно застёгивая китель. — Обойдёшься, — злорадно усмехнулся он, подойдя ближе и, подхватив её ослабшее тело, вновь поцеловал. — Но ты была очень хороша и заслуживаешь поощрение.

— Принесёшь Густаво? — предположила она и уже готова была улыбнуться от радости предстоящей встречи. — Или ты, наоборот, решил жестоко наказать меня? — с хитрым прищуром задала второй вопрос, пытаясь угадать, что же он задумал.

— Ещё не решил, — Ханс резко отпустил Герду, и она повалилась на стол, не удержавшись на ослабших ногах. Он достал ключи и, повернув в замке один из них, отворил дверь.

— Позволь мне хотя бы принять душ.

— Если ты отсюда выйдешь сейчас, то больше не зайдёшь, и тебе придётся забыть обо всех своих извращениях, — спокойно и чётко заявляет Ацгил, при этом с вызовом задирая подбородок.

Он готов выставить свои условия, и ей придётся подчиниться. Если женщина хочет поиграть, ей необходимо следовать его правилам. Герда тяжело вздохнула и поняла, что, и правда, может не достаточно хорошо изучить слово «страх».

Сев на столе и запрокинув ногу за ногу, она погрузилась в собственные мысли, блуждая взглядом по мышцам Ханса, таким накачанным… Она невольно прикусила губу.

— Ты забыл замуж меня позвать, — художница вспомнила о том, что не носит фамилию фашиста.

— Позову, — без малейших раздумий отвечает суровый офицер. — Так ты идёшь? — спрашивает он, удивляясь тому, как же бывает сложно выгнать пленных из камеры.

— Ты правда женишься на мне? — уже не так игриво, но с не меньшим интересом спрашивает Герда, спускаясь на пол и медленно направляясь к нему, но останавливаясь на расстоянии пары шагов, ведь тот мог запросто схватить и вытолкнуть её на свободу, а ей пока этого не хотелось.

Подвал, конечно, не самое уютное место, но заставляет подумать о многом. Был бы у неё хотя бы мел — можно было и стены разрисовать.

— Правда, — также чётко отвечает Ацгил и ждёт, когда эта ведьма уже выйдет и станет нормальной.

— Тогда я подумаю, хочу ли становиться женой офицера здесь, в этих апартаментах, — она развела руки в стороны, обводя свои владения, после чего «поцеловала воздух», отправляя воздушный поцелуй.