… Как с дурочкой с ней – ей Богу!.. Чуткий какой. Противно.

Но – противно, не противно – а оставлять топор в доме на ночь Маня не собиралась. И ей совсем не улыбалось объясняться по этому поводу с «чутким» Лешей – избави Бог!.. Поэтому пришлось действовать по предложенному благородным ковбоем сценарию – под отвратительный «поющий» железный скрежет с соседнего участка Маня, воровато оглянувшись в сторону туалета, шмыгнула за бочку. Быстро схватила топор, припрятав клеенку в траву, и мгновенно вернулась на грядки.

«Благородный ковбой», вернувшись, вопросительно посмотрел на Маню. Та с деловым видом вскрывала новый пакетик с семенами. Топор лежал рядом с гвоздями. Леша улыбнулся себе под нос и взялся за столик.

День разошелся и шпарило уже неслабо. Неумолкаемый рев «бензопилы» приятно волновал. Маруся озабоченно ковырялась в земле тяпкой.

Кайф.

Крякнув, Леша лихо рубанул топором, выкорчевывая кривой черный столб.

Еще разок от души размахнулся и – хрясь! – стол завалился.

– Хрясь! – слетела отодранная черная доска.

– Хрясь! – затрещала, хрустнув, вторая.

Выбрав из банки пару гвоздей, сунул один в рот и, приладив – хрясь! – закрепил перекрытие.

– Хрясь! Хрясь! – вогнал еще два гвоздя.

– Хрясь! Хрясь!

И т. д.

Зрелище, как говорится, было не для слабонервных.

Босиком, с голым торсом и в закатанных до колен китайских джинсах, Леша во рту перекатывал очередной гвоздь. Старый, основательный деревенский топор перышком летал вверх-вниз и казался невесомым в Лешиных здоровых лапах с выступающими синими веревками жил. По его широченным загорелым плечам, вздуваясь, катались бугры мышц, на шее перекатывалась, взблескивая на солнце, тяжелая золотая цепь с крестом.

Опасливо покосившись, Маня бросила грядки и отправилась стирать. Вернее – полоскать его белье… черт бы его побрал!

…… Размахался… Правильно я топор-то на ночь убираю… лось такой… и голда у него… сверкает так…

Раньше, пока Леша валялся полуживой в дальней комнате под ее одеялом, на нем, была только эта «голда» с крестом – и больше ничего, даже джинсов не было. И крест тогда смотрелся на нем иначе. Маня так и запомнилось – крест на груди, ершистые, несдающиеся серые глаза и длинные страдальческие черные ресницы… Крест тогда полностью соответствовал своему назначению как символ надежды – последней надежды человека в беде и болезни.

А сейчас…

Выпрямившись и отжимая, Маня поглядывала на Лешу.

А Леша вдруг поймал ее взгляд – и засмеялся.

– Че смотришь? А, Мань? – откровенно мигнул он ей. – Ладный я мужик?

Маня быстро отвела глаза, словно ее застукали за чем-то не очень приличным. И не отвечала – отжимала.

– Вот. Справный мужик. А ты – гонишь.

Маня отвернулась и начала развешивать, что-то бурча себе под нос.

– Эх, Мань… Я ж все понимаю… Женщина ты одинокая, а… – и он опять, поигрывая мускулами и скалясь, молодецки крякнул и долбанул топором, вышибив последний ненужный столбик.

– … но ты, Мань, особо-то на меня не рассчитывай – сразу предупреждаю.

Маня в этот момент, спиной к нему, цепляла за прищепку его трусы.

Леша, взглянув на нее и оценив ситуацию, коротко заржал.

Маня не обернулась, но ее красноречивый затылок, с торчащими дыбом черной и рыжей прядями, говорил сам за себя и выражал целую гамму чувств.

– А что делать, Мань – трудно, вижу. Село, – пожал глубокомысленно плечами Леша, еще раз зацепившись глазами за свои трусы с прищепкой на веревке. – Ничего не попишешь. Я вот тут столы трухлявые починяю, а ты, Мань – над моими трусами да носками бьешься. Все как у людей. Как положено. И мы…

– А-а-а!!!.. Ты что, х…, б…ь, делаешь, а?! Твою… А-а-а!!!.. Я тя спрашиваю!! Придурок убогий!! Козел!!! А-а-а!!!.. М…к!!! Вали отсюдава к е…!!! – заглушая металлический вой «газонокосилки», раздался вдруг с соседнего участка остервенелый пронзительный женский визг, сопровождаемый ядреной матерщиной. «Газонокосилка» стихла. Соседка, Маня ее узнала, визжала на ультразвуке и чудовищно бранилась – по всему, была сильно чем-то недовольна.

– Не то видать, скосил. Или срезал, – спокойно заметил Леша, прислушиваясь и кивая в такт трехэтажным выражениям, несущимся из уст невидимой за деревьями представительницы слабого пола.

В ответ на ругань за кустами попытались продемонстрировать видимость мужества и браво оттявкнулись, но получилось неуверенно, малоубедительно и как-то жалко. Мужик при «бензопиле» явно спасовал и собирался ретироваться.

– Отвали – сказала!!! Козел вонючий! Ка-атись, кому говорю!! Пшел вон, ублюдок су… – руки из…!!!

Маня молчала, продолжая развешивать. Потом сосредоточенно выплеснула воду из таза – вместе с ней вывалились далеко на траву два незамеченных мужских носка, забытых в тазу ввиду некоторой нервозности обстановки.

– … Деревня, Мань, – с добродушным сочувствием поддержал Маню «ковбой», наблюдая как та, скрипя зубами, лезет через высокую траву в крапиву за его разлетевшимися в разные стороны носками, под барабанную дробь крепких «матюгов», могучей ударной волной сотрясающих воздух. – Говорю – все так живут. Семья на отдыхе. Нормально, Мань.

На соседнем участке внезапно все заглохло – не только «бензопила», но и женщина. Наступил сладостный покой, нарушаемая лишь ласковым «фю-ить, фю-ить» какой-то птички и нежным стрекотанием в траве.

– Но… Мань, повторяю – сразу и честно – на меня не рассчитывай, – чуть ухмыльнувшись, вдруг трезво объявил Леша в воцарившейся значительной тишине, перестав ерничать и махать молотком. – И идиллией нашей семейной – увы, временной, Мань – не увлекайся. В образ особо не вживайся – мой совет. Не стоит. Не надо, Мань.

– Как скажешь, Леш, – неожиданно спокойно откликнулась Маня, до этого враждебно молчавшая в ответ на его нахальные шутки. – Как скажешь, – отчасти придя в себя после «бензопилы» и «милой» семейной сцены за кустами, включилась она наконец в Лешину «игру». – Хозяин, – она цепляла за веревку добытые из крапивы носки, – хозяин – барин, Леш.

– Да я б, Мань, с радостью, – вскричал Леша, чуть не рванув рубаху на груди – рубахи не было, только потому и не рванул. – Но, Мань… – и он принял постный вид, – … женат я. И сын есть. Такие дела, Маняш. Облом.

… Кто бы сомневался…

Маня молчала.

– Облом, – повторил Леша и фальшиво вздохнул. – Говорю, я ж понимаю, Марусь… Суетишься. Мечешься. Активность разводишь. Меня вон даже… подобрала… полудохлого… в канаве какой-то… Маня, – Леша снова методично забивал гвозди в столик. По два точных удара по каждому гвоздю – прицельный и основной: Хрясь!.. Хрясь!..

Перекидывая молоток из руки в руку, он то и дело утирал лоб тыльной стороной своей огромной лапы, отгоняя липнувших в лицо комаров и слепней.

Цепь у него на шее блестела нестерпимо. По спине от шеи, по груди стекали струйки пота.

Жарко.

Маня сама была вся распаренная и мокрая. Неприметно косясь на Лешу, она с независимым видом прошагала мимо – за водой.

– … Чужого мужика… незнакомого… Не побоялась… Выхаживала… лечила… Старалась… Но… облом, Марусь – в моем случае. Ничего не поделаешь, – сочувственно посетовал Леша, осматривая кран, пока вода лилась в ведро. – И какой урод его туда загнал?… А, Мань? – сидя на корточках перед краном, высказал он вслух Манину ежедневную мысль.

Леша поставил полное ведро у крыльца, на которое Маня присела отдохнуть.

– Леш, я же тебе объясняла, дача не моя – Татьянина. Они сюда практически никогда не ездят, но и не продают – родовое гнездо, жалко. У них другая дача, получше… и летом они с мужем заграницу чаще всего ездят…

– Да вот и я… Мань, все больше… за бугром… – Леша выпрямился. – Отвык совсем… от сельского… отдыха, – приподняв трубу, он подкладывал под нее выкорчеванные и разрубленные им столбы. – … Отвык, говорю… к чертям… Но… клево, Мань… кайф прям ловлю… особо, когда в туалете занавесочку твою отдергиваю… Душа поет, Мань – не поверишь?… Как мы с тобой месяц считай… живем… тут… Дружно, Мань, заметь, не то, что некоторые, – Леша неодобрительно мотнул головой в сторону «соседей», – и по природе. Согласна?