Каникулы приближались, и это так заметно, потому что я чуть ли не каждый час зачёркивала крестики. Пусть в школе всё и шло своим чередом с небольшими неприятностями, но в основном я не могу жаловаться на излишнюю загруженность или неприязнь учителей. Даже уроки физкультуры в этот период стали менее невыносимыми, и я даже с удивлением замечаю, что они пошли мне на пользу, подтянув тело там, где нужно.

Каждую пятницу мы с Эмили выбираемся в кафе, чтобы просто выпить чаю и обсудить прошедшую неделю. Большую часть времени в школе мы проводим вместе, но встретиться после уроков получается только в пятницу — таинственный парень Флоренси буквально заполняет все её личное пространство, что не очень мне нравится, но я не лезу в её дела.

Мать остаётся самой собой, но и это помогает мне жить в хорошем настроении. Я практически пропускаю мимо ушей её властный, приказной тон, не реагируя на её ядовитые выпады по любому поводу, будь то внешность, безответственность или грубость. Я выполняю семьдесят пять процентов её просьб, теша свое самолюбие оставшимися двадцатью пятью. Иногда я слышу, как Элиза обсуждает с Томасом, как не выгодно я смотрюсь на фоне покладистого, вежливого Шистада.

Думать о Крисе даже не хочется, потому что мать не знает, насколько он покладистый. Потому что каждый вечер под него кто-то подкладывается. Порой мне кажется, что у меня начинает гудеть голова от постоянного позитива, но потом я слышу очередной протяжный стон и понимаю, что мигрень возникает не из-за моего внутреннего состояния. Шистад, как сумасшедший, таскает девушек в дом, когда у него гормоны разыгрались в крови и он требует секса двадцать четыре на семь. Чувство обиды притупилось несколько подружек назад, но раздражение из-за того, что они занимают ванную с утра пораньше и пользуются моим шампунем, заглушить нельзя, поэтому я просто избегаю случайных встреч с Крисом или его спутницами, не являясь на ужин и вставая как можно позже. То хорошее, что было в нём в те ничтожные мгновения, оказывается, были фарсом, а сейчас я вижу его истинное лицо, самодовольное и неприятное. Вот так просто можно сорвать маску с человека, если всегда быть начеку, ведь доверять Шистаду это как доверять убийце с ножом в руке. Глупо.

В последний день перед каникулами Бодвар устраивает небольшой зачёт по истории, поэтому накануне вечером я сижу на кухне и перечитываю заново уже изученные параграфы. Материал легко проскальзывает в мой мозг и закрепляется там крючками. Я разместилась за барной стойкой и теперь прижимаю одну ногу к груди, в одной руке держу книгу, а в другой — чашку с «Апельсиновым раем», от которого разносится аромат по всей комнате. На улице холодно и постоянно идут дожди, поэтому посвятить вечер четверга учебе — лучшее решение. Телефон лежит рядом на случай звонка от отца. Сегодня я особенно взвинчена, потому что в ближайшие несколько дней должен позвонить отец и сказать, когда он приедет. Несмотря на неусидчивость из-за этого, я всё равно тщательно сканирую информацию в учебнике, зная, что завтра всё равно придется отвечать. Остывший чай всё ещё греет руки, отчего ладонь немного потеет. Я делаю пару глотков, чувствуя, как тепло напитка разливается по телу. Моя голубая футболка большего, чем нужно, размера сползает с одного плеча, и я одним движением возвращаю её на место, не отвлекаясь от книги. В голову приходит мысль о том, что жить, пребывая в хорошем настроении, намного легче по всем пунктам. Меня не оставляет тот факт, что это ещё одна крайность моего состояния, но всё, что я могу сделать, это просто принять переменчивость организма и радоваться, что я вновь не бьюсь в панических атаках или не плююсь слюной, подобно агрессивно настроенной собаке.

Шум откуда-то со стороны лестницы заставляет меня поднять голову, и я вижу спустившуюся мать. Она одета в атласный халат золотистого цвета и ночнушку. Видимо, они собираются ложиться спать, хотя стрелка на часах еле ползёт к десяти. Оказавшись на кухне, она разглядывает меня с некоторым удивлением: наверное, не ожидала увидеть меня за барной стойкой. Я отворачиваюсь и смотрю в книгу, показывая, что занята и не расположена к беседе, но мать нарочито игнорирует этот факт.

— Хорошо, что ты здесь, — говорит она, хотя я уверена на сто процентов, что это не так. — Мне нужно с тобой поговорить.

Я киваю и откладываю учебник в сторону, демонстрируя готовность к диалогу.

— Я просто хотела напомнить о том, что у нас в понедельник утром самолет. Надеюсь, ты успеешь собрать вещи за выходные, — она наливает себе стакан воды и делает медленные глотки, выдавая информацию, особенно выделяя последнее предложение.

— Что?

Я непонимающе смотрю на мать, совершенно забыв об учебнике и кружке в руке. Какой ещё самолет?

— Я говорила тебе пару месяцев назад о том, что мы планируем совместный отдых с Томасом, — объясняет мама, явно недовольная моей забывчивостью.

Мозг медленно, но верно начинает обрабатывать информацию. Разговор тоненькой ниточкой вызывает смутное воспоминание в голове об отдыхе в Италии, который как раз планировался во время осенних каникул. Эта беседа с матерью состоялась так давно, неудивительно, что я забыла. Я согласилась полететь на каникулы с этой чокнутой троицей, чтобы просто отделаться от них на тот момент, и совсем не вспомнила об этом, когда месяц назад позвонил отец и сообщил о встрече. Конечно. Конечно, не вспомнила, потому что всё это время моя голова была занята чем угодно, но не предстоящим отпуском.

— Я не могу! — выпаливаю я слишком эмоционально, но мне абсолютно плевать. Я не могу и не хочу куда-то лететь.

— И почему же? — раздражённо спрашивает мать, скрестив руки на груди. Её тон звучит так, будто любая отговорка, которую я сейчас скажу, совсем не имеет значения, ведь решение уже принято.

— Должен приехать папа, — всё равно говорю я, зная, что, несмотря на приказы матери, я останусь в Осло и встречусь с отцом.

— И что? — произносит она, явно не впечатлённая моими словами. Ну, естественно, ей плевать на меня и мои желания, ведь в её голове уже есть устоявшийся образ нашего быта.

— Я не могу уехать, — выдавливаю я, пытаясь звучать безапелляционно, но, впрочем, по лицу матери видно, что ни мои реплики, ни интонация, с которой я их произношу, не влияют на женщину.

— Конечно, можешь. И должна, — настаивает мать.

— Нет, я никуда не поеду. Я обязана встретиться с отцом! — пытаюсь не сорваться на крик, хотя и понимаю, что стою на грани.

Весь негатив, который я сдерживала на протяжении многих недель, вот-вот готов вырваться наружу бурным потоком слов, копившихся в течении этого времени. Просто потому что она не может приказывать, не имеет права. Её статус матери едва ли можно назвать даже формальным, потому что она мне не мать и даже не близкий человек. Никто. И я не чувствую ответственности перед ней.

— Ну, и в чём проблема? — сложив губы в недовольную линию, говорит Элиза.

Эта линия знакома мне с самого детства: она возникает на губах матери, когда та злится или раздражена. На это даже не нужно причины, лишь мелкая неурядица, которая не устраивает мать. И вот ты можешь увидеть её, эту сжатую линию, от которой отходят мелкие морщины, словно трещины, разрывающие лицо матери. Её выражение становится злобно-раздражённым, что накидывает ей несколько лет. В этот момент она похожа на агрессивную акулу, способную наброситься и перегрызть глотку каждому на своем пути.

— Я говорила с твоим отцом, — мама специально выделяет последние два слова, не называя его по имени. — Он сказал, что приедет после каникул. Так в чём проблема, Ева?

Я непонимающе смотрю на Элизу. Он уже говорил с матерью насчёт приезда?

— Почему он не позвонил мне? — хмурюсь я, искренне не понимая ситуации.

— Откуда мне знать? Боже. Я иду спать, — она закатывает глаза и демонстративно удаляется, оставив после себя напряжение во всём моём теле.

Значит, папа поговорил с матерью о своём приезде, он все согласовали, но я узнаю об этом в последний момент? Это не похоже на отца.