Папа паркуется рядом с другими автомобилями, заглушает мотор и выключает радио, которое последний час проигрывало все известные рождественские мелодии. Отстегнув ремень, он поправляет очки, постоянно сползающие на кончик носа, затем ерошит волосы и наконец поворачивается ко мне. Расстёгнутая куртка и голубая рубашка в клетку под ней натягиваются вместе с изогнутым корпусом. Я рассматриваю тёмно-синие пуговицы на его рубашке, в уголках глаз скапливается солёная жидкость, в носу начинает щипать. Я с силой прикусываю губу, чтобы остановить собственный порыв: слезами я делаю только хуже для нас обоих. Заметив моё состояние, папа вздыхает и приподнимает меня за подбородок, одарив тёплой отцовской улыбкой, от которой внутри мгновенно возникает чувство семейного единения. Мне нравится, что это ощущение может разделить только Марлон, будто это наше личное и сокровенное.

—Я рад, что ты приехала,— с ноткой грусти говорит мужчина, и его пальцы приятно греют кожу щеки, пока он поглаживает мою скулу в успокаивающем жесте.

—Я тоже,— отвечаю я, всхлипнув; слёзы всё же не удается остановить. Несколько солёных капель текут вниз, и я утираю их рукавом свитера, разозлившись себя за детское поведение. Мне хочется показать папе, что я достаточно взрослая, чтобы справиться с проблемами, но на деле не могу совладать с эмоциями.

—Извини, я не хотела плакать,— слабо лепечу я в своё оправдание, и отец мягко кивает, пытаясь успокоить.

—Ты не должна извиняться за собственные эмоции и чувства,— напоминает папа, и одобрительные нотки в его голосе высушивают новый поток слёз.

Наверное, это именно то, что я больше всего ценю в отце,— его способность понять. Что бы не произошло, я могу быть уверена, что если он не сразу поймёт, то хотя бы постарается это сделать. Внезапно у меня возникает чувство поведать ему о той стороне жизни, о которой никто не знает,— рассказать о Крисе. Мне хочется утешиться в родительских объятиях, получить правильный совет, просто высказаться. На секунду кажется, что это решит любую проблему, ведь так было почти всегда, но странная история, из которой уже сама не могу выпутаться, должна остаться моей. Должна остаться тем, в чём я должна разобраться самостоятельно. По правде говоря, я не могу сказать отцу ещё потому, что боюсь его разочарования во мне, ведь папа всегда говорил, что нельзя отдавать свою жизнь несвободному человеку, а Крис один из самых несвободных людей, что я знаю: он в плену своей зависимости.

—Ты хочешь мне что-то сказать? —уловив моё внутреннее смятение, интересуется отец, но я отрицательно качаю головой, осознав, что некоторые тайны должны оставаться тайнами. Смогу ли я хоть кому-то доверить этот секрет? Не сейчас, но, может, позже. Намного позже.

—Нет, всё в порядке, просто не хочу улетать,— это не вся правда, но большая её часть.

—Знаешь, милая,— папа задумчиво чешет щетину, затем растирает переносицу. Верный знак волнения. —Я подумываю о том, чтобы вернуться в Берген.

На секунду кажется, будто слух подводит меня. Я, словно рыба, немо открываю и закрываю рот, но с языка срывается лишь нервный выдох.

—Ты это серьёзно? —почти шепчу я.

—Не сейчас,— поспешно добавляет отец,— но я действительно думаю об этом. Так было бы лучше для всех нас,— взглянув на меня, он ожидает реакции, и я, перегнувшись через коробку передач, тут же крепко обнимаю папу, чувствуя, как ещё один луч надежды озаряет нутро.

—Это будет лучший подарок в жизни! —восторженно восклицаю я, прижимая отца к себе изо всех сил, и он мягко похлопывает меня по плечу, тихо рассмеявшись.

—Не хочу рушить момент, но нам лучше пройти к стойке регистрации,— напоминает отец.

Я отлипаю от него, но улыбка всё ещё сияет на губах, пока я выскальзываю с пассажирского сидения и забрасываю рюкзак на плечо. Внезапно метель становится не такой сильной, и на секунду кажется, будто в сером, заснеженном небе мелькает золотистое солнце.

***

В аэропорте привычно пахнет дьюти-фри и людьми. Народу не слишком много— все сидят по домам в ожидании Нового года,— но на регистрационном пункте всё-таки формируется небольшая очередь. Папа стоит рядом, держа ручку моего чемодана, пока я ожидаю с документами в руках. Скорую разлуку украшает недавний разговор, немного унимая щемящую боль в области солнечного сплетения.

—Ваши документы,— говорит женщина лет сорока с другой стороны регистрации. Я протягиваю паспорт и билет, она быстро проверяет данные, затем возвращает документы. —Хорошего полета! Следующий!

Я отхожу в сторону и осматриваю пространство аэропорта на наличие свободных сидений. До самолета чуть больше сорока минут, и у нас всё ещё есть время побыть вместе. Мы присаживаемся на свободные места, папа пристраивает чемодан у наших ног.

—Жаль, что мы не можем провести Новый год вместе,— замечаю я, отчасти надеясь, что всё же смогу остаться.

—Не уверен, что буду праздновать в этот раз,— отвечает отец, потирая висок. Несмотря на то, что мы оба практически ожили за дни, проведённые семьей, его усталость и загруженность никуда не делись, и я уверена, что, вернувшись домой, он вновь примется за работу. —Да и какой смысл праздновать Новый год в одиночестве?

—Я могла бы остаться,— предлагаю я, хотя заранее знаю, что это невозможно.

—Ты же знаешь, что мы с мамой договорились,— в который раз напоминает Марлон.

—Какая ей вообще разница? —недовольно морщусь. —Я ей там вообще не нужна! Буду я в доме или нет, Элизе плевать. Она специально хочется выглядеть хорошей мамашей перед своим новым ухажёром.

—Ева! —обрывает отец. —Не говори так!

—Мы оба знаем, что это правда,— возражаю. —Моя жизнь не интересовала её долгие годы, а теперь внезапно ей понадобилась дочь. Я не могу терпеть её притворной заботы и опеки, она выжимает из меня все соки. Жизнь в Осло похожа на ад, неудивительно, что болезнь обострилась.

—Ева, ты же знаешь, что это не так,— папа качает головой, пытаясь утихомирить взбунтовавшееся детское эго. —Я понимаю, что ты обижена на меня и маму, но постарайся и ты понять нас. Сейчас для твоего здоровья лучше оставаться на месте и не тревожить сознание.

—Даже если в этом месте мне становится только хуже? —обиженно спрашиваю я.

—Дело ведь не в Элизе,— осторожно произносит отец. —Есть что-то ещё, что беспокоит тебя? Милая, скажи мне, в чём дело, и мы вместе это решим.

—Дело в том, что ты меня бросил на попечение женщины, которой абсолютно всё равно на меня! Как ты мог оставить меня ей? —это не то, что я хочу сказать, но поток слов срывается с языка незамедлительно, его уже невозможно остановить. Мои слова ранят отца, и в его глазах мелькает острое сожаление.

—Я думала, мы заодно, в одной лодке: ты и я. С чего ты решил, что с ней будет лучше? Как только я переехала в Осло, всё пошло наперекосяк. Я просто не понимаю, как можно было отослать меня к этой бесчувственной, жестокой женщине? Элиза не любит меня и никогда не сможет полюбить. Это невыносимо!

—Она любит тебя, просто не умеет показывать это,— слабо замечает отец, но я его почти не слышу.

—Она никогда меня не любила, и уж лучше остаться одной, чем с ней. Просто скажи, что я сделала не так? Почему мне нельзя остаться?

—Милая… —папа протягивает руку в успокаивающем жесте и дотрагивается до моей кисти, но я резко дёргаю ладонь и вскакиваю.

— Мне пора,— выпаливаю я, схватив чемодан. Он испуганно гремит.

—Ева…

—Скоро самолет! Рада была увидеться!

Я резко разворачиваюсь и, потянув за собой чемодан, стремительно удаляюсь от ссутулившейся фигуры отца. Слёзы застилают глаза, мутный взгляд едва разбирает дорогу, в груди пронзительно шипит и ноет.

***

Самолет входит в зону турбулентности, и я просыпаюсь от сопровождающей её тряски. Сидение слабо вибрирует под весом моего тела, в висках пульсирует слабая, зарождающаяся мигрень. Оглянувшись, я изучаю других пассажиров, которые испытывают тот же дискомфорт, что и я. Я всматриваюсь в лицо человека, сидящего через два сидения, и пытаюсь понять: испытывает ли он ту же тошноту и головную боль? Первоначально кажется, что так и есть: мы сидим в одном самолете, между нами всего несколько сидений, самолет слабо трясёт, салон дёргается. Мы в одинаковом положении, вне зоны комфорта, значит, вероятно, его желудок так же скручивает узлом, и виски пронзает тупая боль. Но я начинаю копать глубже и осознаю, что первая мысль— самая примитивная, самая неправдивая. Он— этот человек с кудрявыми волосами и чёрными густыми бровями— может ощущать всё по-другому: возможно, он чувствует вязкую слюну, скопившуюся во рту, или то, как тошнота поднимается по горлу, или его желудок пуст, и его вовсе не сковывают рвотные позывы; может, он привык к перелётам и теперь его не заботит та самая тряска, оттого его голова полна сторонних мыслей, а не сконцентрирована на лёгком головокружении. Я не могу знать наверняка, но неожиданно приходит осознание, что каждый человек всё воспринимает по-разному: своя реакция, свои чувства и эмоции, своё мироощущение. И даже если кажется, что вот он— тот человек— может понять то, что я испытываю, то в итоге оказывается, что он думает, чувствует, и мыслит иначе, хотя, на первый взгляд, его слова могут прекрасно описать твоё состояние. Это не закон природы или инстинкт. Это, наверное, связано с тем, что человек обладает сознанием, а сознание— это неповторимая штука, которую нельзя подстроить под другого, даже если захотеть. Может, человек просто хочет верить, что где-то существует другой человек, невероятно похожий на него, который сможет понять всё, что творится в его голове. И это либо лучшая, либо худшая надежда, живущая внутри. Внезапно этот человек, сидящий через два кресла от меня, кажется далёким, ещё более незнакомым, чем был до этого. Он чужак, почти враг, потому что не способен разделить мои чувства. Меня охватывает злость, потому что, возможно, изъян не в нём— не испытывающем то же самое,— а во мне, в том, что я сломанная, бракованная, с комком чего-то, что не удается ни назвать, ни распутать. Возможно, не этот человек чувствует неправильно, а я.