Кнопки оказываются в нижнем ящике стола, разбросанные на дне вместе с огрызками карандашей, стикерами, скрепками и прочим хламом, которые отец скидывает сюда. Я беру три кнопки белого цвета, затем закрываю ящик и ещё пару секунд сижу в кресле. От него пахнет отцом, кожзамом и кофе. Последнее напоминает мне о Шистаде, и тревожное чувство в преддверии чего-то плохого возвращается, отдаваясь лёгкой ноющей болью в затылке. Вероятно, стоит ему позвонить, чтобы унять собственный дискомфорт и успокоить расшатанные нервы, но всё же не решаюсь этого сделать. По многим причинам.

Наше чувственное расставание перед отлётом всплывает в памяти и его слова: «возьми меня за руку», «я не могу тебя терять» — отдают щемящей тоской и нежностью в области солнечного сплетения. В этот момент мне кажется, что я просто разорвусь от эмоций: меня переполняют разнообразные, противоречивые чувства, среди которых пульсирует и ярко горит осознание простого факта, но в нём я не готова признаться даже себе. Возможно, дело в том, что это чувство меня пугает, или я и сама мало верю в него, или это боязнь быть отвергнутой. Все смешивается в комок, который застревает в горле, и я не могу дать точное определение собственному состоянию: я балансирую на грани, не решаясь сделать шаг вперед или отступить. Это тонкое лезвие ножа, которое царапает пятки, но недостаточно сильно для того, чтобы я выбыла из игры. Мне нужен толчок, повод, чтобы выпустить всё, что копится, и, к сожалению или счастью, единственным, кто может это сделать, является Крис. Но он так запутан в себе, потерян внутри собственных страхов и демонов, что не может помочь мне, и, хотя он не требует, я знаю, что он сам нуждается в помощи. Отчаянной и исчерпывающей. Я чувствую, как мир крошится в моих руках, и судорожно пытаюсь восстановить его, но при восстановлении одного куска всё время отваливается другой. Мне нужно расставить приоритеты и наконец решить: что для меня важнее всего? Но сейчас ответить на этот вопрос почти невозможно.

— Ты нашла? — зовёт отец с кухни, и я отмираю, выскальзывая из кресла и оказываясь в гостиной.

— Ну и бардак в твоём столе, — жалуюсь, оправдывая долгие поиски.

— Порядок для узкомыслящих, — отвечает отец не всерьёз, на что закатываю глаза.

Встав на стул, я вешаю гирлянду над проходом, затем вставляю батарейки, и огни загораются жёлто-оранжевым светом.

— Да будет праздник! — весело провозглашаю я, спрыгивая на пол.

— Время для праздничных кексов?

В теории всё достаточно просто: смешать и вылить в форму. Но на деле возникает множество нюансов. Во-первых, сливочное масло всё же должно быть растопленным, чтобы тесто было однородным. Во-вторых, подогревать уже полуготовую массу — плохая идея. В-третьих, формочки тоже нужно смазывать маслом, и, вероятно, именно поэтому первая партия подгорает. Хотя, возможно, дело во времени или в слишком высокой температуре духовки. Я выбрасываю кексы вместе с бумажными формами, которые намертво приклеились к подгоревшему тесту. Отец включает вытяжку, отчего на кухне становится ещё более шумно. Я собрала волосы в хвост, чтобы они не мешались, но всё равно один длинный волос оказывается в миске с будущими кексами.

И всё же, несмотря на неудачу, мы с отцом откровенно веселимся, подшучивая друг над другом и перекладывая вину за испорченную выпечку. Очки папы сползают на кончик носа, когда он тщательно выкладывает тесто в формочку, которые я предварительно смазываю маслом. Его пальцы перемазаны, а лицо сосредоточено, и я смотрю на него с улыбкой, отвлекаясь от своей обязанности; папа замечает это почти мгновенно и говорит о том, что из-за меня кексы снова подгорят.

Когда мы ставим вторую партию в духовку, то невольно замираем, отчасти ожидая, что кухня мгновенно взорвётся, но ничего не происходит, и мы можем выдохнуть на двадцать минут, хотя я всё равно открываю дверцу через каждые пять, проверяя готовность.

На кухне уже почти не пахнет первой неудачей, поэтому мужчина выключает вытяжку, и по комнате разносится аромат ванильных кексов. Гирлянда мигает, и ёлка серебрится. Папа уходит в комнату и возвращается через минуту. На нём красный свитер с оленями, а в руках такой же, только зелёный. Ещё одна рождественская традиция. От духовки в комнате жарковато, но я всё равно натягиваю пуловер, отдавая дань обычаям. Мы выглядим немного нелепо в таком одеянии и одновременно начинаем смеяться, глядя друг друга в свитерах. Затем я делаю несколько фото, чтобы потом рассмотреть их в мельчайших деталях, когда придёт время расставаться. Из-за данного факта чувствую лёгкую, сейчас едва ощутимую печаль, но знаю наверняка, что скоро она превратится в ужасное чувство угнетённости.

К нашему удивлению, кексы оказываются достаточно вкусными для выпечки из пакета. Уплетая их с молоком, мы смотрим Гринча по телевизору, подключив к нему ноутбук. Разместившись на диване, я кладу голову на отцовское плечо, впитывая его тепло и вдыхая знакомый аромат, разливающийся чувством эйфории. Способна ли я вновь отказаться от домашнего уюта, от семьи? Навряд ли. Сейчас мне хочется, плача, попросить отца остаться здесь, с ним, вдали от матери, Осло и всех проблем. В родительских объятиях безопасно и спокойно, а чувство мира — то, что нужно моим расшатанным нервам.

Но вместо этого я улыбаюсь на забавных моментах фильма и стираю скатившуюся слезу, притворившись, что чешу щеку.

К полуночи мы уже съедаем все кексы, пересматриваем первую часть «Один дома» и по очереди читаем «Рождественскую историю». Папа уходит на кухню, чтобы заварить ромашковый чай перед сном, я в это время бросаюсь к чемодану, чтобы достать подарок. По правде, я всё ещё не уверена, что это — то, что нужно, но теперь выбора в любом случае нет. Подарок представляет собой сверток из крафтовой бумаги с красной ленточкой. Пройдя к ёлке, я тихо опускаю подарок, который оказывается намного больше ветвей, и тут же замечаю серебристую упаковку от собственного подарка. Чёрная ленточка, опоясывающая коробочку, отлично гармонирует с блестящей бумагой. Я сажусь на один из стульев и, уперевшись пяткой в сидение, кладу подбородок на колено. В свитере жарко, но решаю ходить в нем до конца Рождества.

Папа оборачивается и хитро улыбается мне, очевидно, сразу заметивший подарок. Поставив передо мной кружку с дымящимся ароматным напитком, он заговорчески подмигивает.

— Смотри-ка, мы хорошо вели себя в этом году и заслужили подарки.

Я улыбаюсь, прищурив глаза, и киваю головой. С неким благоговением и трепетным ожиданием выуживаю коробку: она немного шершавая под пальцами и серебристые блёстки тут же отпечатываются на коже. На мгновение замираю, никак не решаясь поднять крышку; такое происходит, когда предвкушение становится почти невыносимым. Открываю коробку и заглядываю внутрь. Изнутри коробочка отделана чёрным бархатным материалом со специальным отверстием, которое удерживает украшение на месте.

Моё сердце пропускает удар, а затем пускается вскачь. Глаза, очевидно, блестят, хотя и не могу видеть себя со стороны.

Это кулон. Аккуратная буковка «Е» блестит в свете гирлянды, переливаясь золотым бликом на серебряном материале. Через маленькое колечко продета тонкая цепочка с витиеватыми звеньями. Я поддеваю подвеску пальцем и вытаскиваю наружу, и дыхание непроизвольно задерживается, весь мир замедляется, отчего звуки становятся приглушёнными. Я не сразу понимаю, что отец что-то говорит, пока не фокусирую на нём мутный взгляд. Внутри что-то трепещет и колышется.

— Очень красиво, — шепчу я, почувствовав, как слеза обжигает уголок левого глаза. — Спасибо.

— Ева, — обращается он, и я поднимаю глаза, несмотря на блестящую влагу на ресницах. Папа тепло улыбается, в его взгляде искрится отеческая любовь. — Всегда помни, кто ты есть. Этот кулон не просто первая буква твоего имени. Пусть он станет сосредоточением того, что делает тебя тобой. Он твой якорь.

***

Мы ложимся спать уже в первом часу. Папа надевает только что подаренную пижаму, которая вопреки ожиданиям оказывается нужного размера. Совесть по кусочку отщипывает от меня за непродуманный презент, но отец кажется достаточно довольным, чтобы успокоить внутреннего перфекциониста. Пока я прибираюсь на кухне, отец успевает постелить на диване. Он предлагает мне разместиться в спальне, а сам хочет лечь в гостиной, но я тут же возражаю, заявив, что он никак не сможет поместиться на этом крошечном голубом недоразумении. После некоторых споров, мужчина всё же удаляется в комнату, прикрыв дверь неплотно: из щёлочки струится оранжевый свет торшера.