В доме царит сонная тишина: время едва перевалило за половину шестого утра. Спокойствие и безмолвие благотворно влияют на истерзанное сознание, и я отчасти радуюсь, что встала пораньше, хотя сон и способствует выздоровлению. Прошмыгнув в коридор, взглядом натыкаюсь на захлопнутую со вчерашнего вечера дверь Шистада и задерживаюсь у неё лишь на секунду. Злость на парня поднимается кипящей волной, поэтому поспешно отворачиваюсь и захожу в ванную.
Сегодня душ кажется спасением, хотя тело болезненно отзывается на твёрдые струи горячей воды. Я понижаю температуру до прохладной, и лёгкая дрожь, пробегающая по телу, действует бодряще и помогает немного успокоить саднящую кожу. Голову предусмотрительно не мою, решив первоначально обработать рану полотенцем. Стоя в душе, вожу рукой по синяку, в который раз думая о том, что всего этого могло и не случиться. Причиной всех неприятностей неизменно является Шистад, и мне пора бы сделать вывод и отдалиться, но я, как глупый мотылёк, всегда лечу на свет, заранее зная, что опалю крылья.
Вчерашний хлопок двери всё ещё гудит в ушах и почти перебивает прокуренный низкий голос мужчины, оставившего многочисленные следы на моём теле. Я так и не доставила послание, хотя следовало бы: угрозы — отличный метод передачи сообщений.
Умываю лицо, с некоторым удивлением замечая, что, несмотря на явный недостаток сна, выгляжу вполне сносно, затем чищу зубы и, наконец, приступаю к самой неприятной части: к обработке затылка. Промокнув краешек полотенца прохладной водой, прикладываю его к ране, чтобы засохшая кровь впиталась в ткань. Через несколько минут липкая твёрдость волос превращается в мягкую влагу. Открыв ящик, достаю оттуда аптечку, нахожу антисептическую мазь и мягко наношу на поражённую зону, при этом пальцем ощупываю рану. Никаких впадин нет, поэтому делаю вывод, что это всего лишь царапина. Кое-как причесавшись, вновь смотрю в зеркало: без спутанных волос я выгляжу вполне прилично.
Всё ещё в халате, выскальзываю в коридор и вновь бросаю взгляд на дверь Шистада: к моему удивлению, она оказывается приоткрыта, хотя была замурована, когда я входила в ванную. Сама толкаю деревянную поверхность и заглядываю внутрь. Пусто. Раскуроченная кровать говорит о том, что Шистад встал совсем недавно. Где он?
Я иду на кухню на цыпочках на случай, если Крис там, чтобы не спугнуть его, но комната оказывается безлюдна и молчалива. На улице ещё темно, лишь фонарь освещает пейзаж за окном и кусок пространства в доме. Подавшись к раковине, я выглядываю в окно, хотя испытываю при этом инстинктивный страх, ставший логичной реакцией из-за недавнего инцидента. Край порога, что я могу различить, оказывается пуст, но на заснеженных ступеньках замечаю мусор и, приглядевшись, понимаю, что это смятая пачка сигарет. То небольшое пространство, которое попадает под тусклый свет фонаря, тоже оказывается пустым, но на дорожке я замечаю следы, которые не успела скрыть вчерашняя метель. Они свежие. Пару секунд смотрю в окно не зря: у порога появляется тёмная фигура в знакомой серой куртке и с зажатой между зубов сигаретой; её огонек горит оранжевым цветом в ночи. Он выходит с другой стороны дома, затем наклоняется, чтобы подобрать пачку, отряхивает ноги, потоптавшись на ступенях, и дёргает ручку двери. Мне пора уходить. Наплевав на боль в ноге и затылке, я поспешно ретируюсь в свою комнату, пытаясь не шуметь и подавлять страдальческие стоны. Замерев на последней ступеньке, я слышу, как Крис проходит по коридору, а затем все звуки замолкают. Хлопка двери его спальни не раздаётся, но парень наверняка ушёл. Я перевожу дыхание и приваливаюсь к стене. Такая пробежка только разжигает боль.
Позже, когда весь дом поднимается по велению будильников, я, уже собранная, сижу у стойки и допиваю тёплый чай. Мать спускается на первый этаж, одетая в бирюзовую блузку и серую юбку ниже колена. Она здоровается нарочито сухо, и я отвечаю таким же холодным тоном. Следом в проходе появляется Томас в костюме с болтающимся галстуком на лацканах пиджака. Элиза принимается завязывать узел, предварительно поставив кофе вариться. Я намеренно отворачиваюсь и тупо пялюсь в стену, не желая наблюдать за небольшой утренней идиллией, в которой явно являюсь лишней, как и Шистад, возникший на кухне спустя пару секунд после отца. Вся картина представляет собой нечто комичное, и Крис замирает на секунду, глядя на взрослых, но тут же берёт себя в руки и проходит к тостеру. Он специально не смотрит на меня, хотя его присутствие остро ощущается на кончиках пальцев. По сути, между нами не происходило ссоры, но Шистад отлично улавливает моё враждебное настроение. Возможно, он злится из-за того, что я ушла вечером, но злиться должна я.
Покончив с завтраком, спускаюсь в комнату за вещами, а затем проскальзываю в прихожую, чтобы надеть куртку и улизнуть пораньше. Сегодня идти до школы придётся дольше обычного из-за больной ноги, а находиться с Крисом в одной машине выше моих сил.
Прежде чем Шистад или мать успевают что-то сказать, я хлопаю входной дверью и стремительно хромаю к калитке. Утренние следы Криса запорошил снег, и теперь не осталось ни одного свидетеля его ранней прогулки, как будто в насмешку надо мной. Дорогу до забора немного замело, и ступать по снегу с ушибленным бедром сложнее, чем я думала, но вариантов нет, поэтому, превозмогая боль, я всё же выбираюсь на расчищенный дворниками тротуар. Шапка прижимает волосы к открытой ране на затылке, напоминая о лёгкой головной боли, но минусовая температура действует успокаивающе.
Вопреки вчерашнему безрассудству, стараюсь быть более осторожной, поэтому на пешеходном переходе тщательно изучаю стоящих рядом и по другую сторону дороги людей, ловя от некоторых косые взгляды. Впрочем, никто из них не выглядит достаточно подозрительным, чтобы зародить панику, и я облегчённо выдыхаю, продолжив путь.
По дороге до школы я размышляю об Эмили. Мне хочется расспросить её о тех преследованиях и вечернем свидании с Бодваром. Если она была с ним и вернулась до темноты, то, вероятно, не попала в такую же опасность. Следовало написать ещё вчера, чтобы выяснить это, но физическая и моральная подавленность поглотили все альтруистические начала, обнажив чистый эгоизм, за который мне в принципе не было стыдно. Кому и стоило постыдиться, так это Шистаду, который, кажется, совершенно не чувствует вины.
Начавшийся снег значительно затрудняет передвижение, и я отчасти жалею, что улизнула до того, как Крис усадил меня в машину. Тогда у меня было бы оправдание нахождению рядом с ним. Настроение у меня подавленно-безразличное, и сложно склонить чашу весов в сторону положительных или негативных эмоций. Лёгкое отсутствие чувствительности даже нравится мне: это отрезвляет мозг, позволяет видеть ситуацию здраво, оценивать события с точки зрения рассудка, а не сердца.
Добравшись наконец до школьной территории, я бросаю мимолётный взгляд на парковку, чтобы удостовериться в присутствии Шистада. К сожалению, крупные хлопья затрудняют обзор, и разглядеть стоянку становится труднее, но одно является очевидным: машины Криса нет на привычном месте.
Я вхожу в Центральный корпус, оставляю в шкафчике ненужные вещи и кладу необходимые учебники в сумку. Организм более или менее привык к болезненным ощущениям в ноге и голове, поэтому дышать становится несколько легче. Расстегнув куртку, направляюсь в класс, изредка бросая косые взоры на проходящих учеников, будучи в поисках Эмили или Шистада. Никто из них не встречается на пути, поэтому морально готовлюсь провести следующий час в тяжёлых раздумьях об этих двоих.
Перед самым кабинетом я случайно врезаюсь в прохожего — бедро тут же отдаёт резкой болью, и я шиплю.
— Эй, красотка, осторожнее, — знакомый голос над головой заставляет взметнуть подбородок вверх. Это Элиот.
Он выглядит невыспавшимся — бледным и болезненным, — на скуле красуется свежая ссадина, в ухе поблёскивает крестик, за хрящиком зажата сигарета.
— Привет, — неловко здороваюсь я после нескольких минут изучения парня. Напрашивается один вывод: вчера Элиот тоже встретился с одним из тех мужчин. Внутренние и скрытые одеждой повреждения парня остаются загадкой, но я не уверена, что хочу сравнивать наши травмы.
