***

Что-то мокрое и тёплое касается щеки, и я нехотя разлепляю веки. Реальность накатывает волной, и я осознаю, как сильно замерзла: пальцы рук и ног заледенели, тело трясётся от проникшей под одежду минусовой температуры. Упираясь дрожащими ладонями в снег, я приподнимаюсь и сажусь. Голова немного кружится, но в темноте я почти не ощущаю этого. Две лапки грузом давят на моё больное бедро, поэтому мягко дёргаю ногой, затем поворачиваюсь набок и поднимаюсь. Я оглядываю окружающий мрак и на ощупь двигаюсь вперед, туда, где должна быть улица. Позади под весом Тоффи хрустит снег. Значит, с ним всё в порядке. Собака забегает вперед, и я боюсь потерять её в темноте, но питомец гавкает — я иду на звук. По ощущениям я пролежала на твёрдом снегу не больше пяти минут, иначе получила бы обморожение в такую погоду, но на холоде сложно оценить последствия.

Затылок отдаёт пульсирующей болью, поэтому на пару секунд прикрываю глаза и выпускаю воздух сквозь сжатые зубы. Ушибленная нога быстро устаёт, поэтому немного прихрамываю, но всё же выхожу на улицу. Мигающий фонарь дарит небольшой обзор на дорогу и присевшего Тоффи. На свету я рассматриваю счёсанную кожу на ладонях, покрытую засохшей от ветра кровью. Я почти не чувствую боли от ссадин, поэтому с легкостью игнорирую её, но в замёрзшем затылке, кажется, бьётся отдельная жила. На Тоффи нет поводка, но возвращаться за ним в закоулок не хочу, поэтому подхожу к собаке и быстро осматриваю на наличие повреждений. Мутным взглядом пробегаюсь по маленькому тельцу и не нахожу видимых повреждений, но затихший питомец явно напуган. Мне хочется взять Тоффи на руки и поскорее отнести домой, но больная нога едва позволяет волочить собственное тело. Несмотря на поднявшийся ветер, я почти не чувствую холода: он действует на ушибленные участки как заморозка.

Когда я дохожу до калитки, Тоффи уже отходит от шока, поэтому быстрее добегает до изгороди и терпеливо дожидается, пока я открою. В доме горит свет на кухне и втором этаже, значит, мать ещё не спит. Время перевалило за одиннадцать вечера, и я смутно припоминаю, что ушла пару часов назад. Входная дверь распахивается настежь под порывом колючего ветра, но я поспешно закрываю её и прохожу внутрь, стараясь при этом не шуметь. На кухне слышится скрип задвигаемого стула. Я присаживаюсь прямо на пол, силясь стянуть ботинки: больная нога больше не может стоять. Я с ужасом представляю, насколько сильно травмирована конечность, что приводит меня в ещё большее уныние. Как завтра идти в школу?

Тишина длится недолго, уловив шорох, поднимаю глаза и вижу мать. На ней атласный халат, прикрывающий колени, волосы собраны в пучок: женщина готовится ко сну. Лицо Элизы выражает мрачную сосредоточенность напополам с раздражённым недовольством.

— Я просто понять не могу, — вкрадчиво начинает она, и голос пульсацией отдаётся в затылке, — почему ты такая безответственная? Я вполне осознаю твои эгоистичные начала, но поскольку ты живёшь в моем доме, — она делает акцент на последних словах, — то должна следовать моим правилам. Мы обсуждали это не раз, но ты, видимо, предпочитаешь думать, что достаточно взрослая, чтобы принимать самостоятельные решения. Это только доказывает твою подростковую импульсивность, — на секунду женщина замолкает, но лишь для того, чтобы собраться с мыслями. — Если хочешь быть взрослой, то и веди себя так. Почему я должна сидеть и ждать, пока ты вернешься домой посреди ночи в каком-то непонятном состоянии? — на этих словах её брови гневно взлетают, и я обдумываю её последнюю реплику. Вероятно, мой потрёпанный вид навел на неё соответствующие мысли. Мне становится обидно, отчего слёзы упрямо рвутся наружу, но я с силой сжимаю губы и заставляю соль остаться под веками. — Я еще подумаю насчёт Рождества, — наконец добавляет Элиза, ставя точку в своей небольшой нотации, которая, очевидно, копилась с тех пор как я ушла. Её замечание выбивает меня из колеи.

— Ты ничего не решаешь! — отчаянно говорю я, наплевав на дрожащие руки и сорвавшийся голос. Боль в затылке усиливается, и я ощущаю что-то липкое в волосах. Возможно, это кровь, которая застыла на морозе, но теперь оттаяла в плюсовой температуре.

— Сейчас я несу за тебя ответственность, — холодно замечает мать, — и мне решать, где и с кем тебе быть. Разговор окончен.

Злость оседает на плечи и проникает под кожу, зудящее чувство раздражения придаёт сил, но я молчу, скапливая негатив в черепной коробке. Нет смысла возражать, потому что мы обе знаем, что я никогда не буду ей подчиняться.

Стянув злополучные ботинки, снимаю куртку. При оранжевом свете разглядываю повреждённые ладони, а затем касаюсь задней части головы. Липкий след крови вызывает приступ тошноты. Головокружение усиливается, когда я бреду до ванной, решив, что сейчас спускаться по лестнице не лучшая идея.

Закрывшись в душной комнате, медленно избавляюсь от одежды, которая пахнет сигаретами и морозом. Стянув штаны, на секунду зажмуриваюсь, морально готовясь к тому, что увижу на бедре огромную гематому. Тёмный синяк, по краям покрывшийся фиолетовым и в центре налитый бордовым, вызывает лёгкий приступ ужаса. Я пробегаюсь прохладными пальцами по травмированной коже и слегка нажимаю, тут же подавив стон боли. Кажется, этот синяк пробудет со мной ближайшие пару недель. Вещи тут же закидываю в стиральную машинку, не заботясь о том, что такую ткань нежелательно стирать вместе, затем поворачиваюсь к зеркалу, окаймлённому паром. Пару секунд рассматриваю опухшее, обветренное лицо: тени пролегли под красными воспалёнными от недавних слёз глазами, губы представляют собой ошметки тонкой кожи с пульсирующими кровавыми ранками, спутанные волосы примяты на затылке. Непроизвольный всхлип срывается с губ, прежде чем я успеваю подумать. Подавить рыдания теперь кажется почти невозможным, и я позволяю солёной жидкости покрыть лицо, спуститься по шее и скользнуть на обнаженную грудь. Холодные слёзы режут глаза, пульсация в затылке кажется почти невыносимой. Ощущение такое, будто там бьётся второе сердце.

Я не иду в душ, прекрасно понимая, что не смогу подставить кровоточащую рану на затылке под горячие струи, а умываю лицо в раковине, затем чищу зубы, снова брызгаю водой в лицо, мою руки до локтей, затем шею. Касаюсь краем намокшего полотенца гематомы на затылке и тут же шиплю от боли. Причесать волосы не удаётся: оттягивая пряди расческой, я лишь чувствую, как саднит кожу головы.

После умывания я выгляжу ненамного лучше. Чтобы закутаться в полотенце, приходится приложить усилия: я морально истощена и от боли клонит в сон. Опершись копчиком о машину, прикрываю глаза и перевожу дух, позволяя слезам вновь катиться по щекам и пропадать на обнаженной шее. В этот момент я отчётливо слышу собственные всхлипы, которые срываются с губ против моей воли, и шмыгаю носом. Придётся умыться ещё раз. Собраться с мыслями никак не получается, тяжелая голова практически не соображает, занятая перевариванием боли и подавлением панической атаки.

После повторного «душа» я открываю дверь и тут же утыкаюсь взглядом в приоткрытый проход комнаты Шистада. В спальне не горит свет, но я чувствую кожей, что Крис там. Я застываю на пороге ванной, не зная, как поступить: зайти и всё рассказать или вернуться в комнату и зализывать раны. Впрочем, делать выбор мне не приходится: раздаются тихие шаги, а затем дверь запахивается с лёгким хлопком.

***

На следующий день я просыпаюсь довольно рано от щемящей головной боли. Несмотря на то, что я просыпалась несколько раз, чтобы перевернуться на бок, утром я лежу на спине, и ушибленный затылок упирается в подушку. Мне сложно оценить степень повреждения, но на наволочке остаётся кровавый след. Медлить с обработкой раны больше нельзя: через пару часов я отправлюсь в школу, а окровавленная голова не входит в обязательную униформу.

Натянув халат, поплотнее запахиваю его и подвязываю поясом: в комнате оказывается неожиданно холодно, когда я выбираюсь из постели. Нога ноет, наступать на стопу полностью практически невозможно: гематома тут же отдаёт ноющей болью. Ранки на ладонях покрылись корочками, и теперь я могу их отодрать, чтобы обработать и заклеить пластырем.