Я опускаю посуду в раковину и мою руки холодной водой, чтобы успокоить разум. Томас и Шистад уже встали из-за стола: мужчина благодарит за ужин и уже собирается уйти, когда Крис говорит:

— Мне нужно отъехать.

— Куда? — спрашивает его отец, обернувшись.

— Зачем? — одновременно с ним говорю я, и мать смотрит на меня с лёгким раздражением, но мне плевать.

— Нужно увидеться с Элиотом, — нехотя отвечает Крис.

Томас кивает, принимая ответ, но я напрягаюсь всем телом и с прищуром вглядываюсь в парня, дожидаясь, когда он ответит на мой взгляд. Но этого не происходит: Шистад поспешно ретируется к себе в комнату.

Злость и беспокойство жгучим коктейлем отравляют мозг, поэтому я с некоторой остервенелостью заканчиваю уборку и мою посуду. Нежелание разговора с матерью смешивается с отчаянной яростью, поэтому моя нейтральность даёт трещину, когда я присаживаюсь на диван, сбоку от Элизы.

— О чём ты хотела поговорить? — спрашиваю я более резко, чем планировала, но сама прислушиваюсь, чтобы уловить хлопок входной двери.

— Твой отец сказал мне о планах на Рождество. — из-за этого я отвлекаюсь и поворачиваюсь лицом к матери.

— И?

— Разве это не семейный праздник? — с лёгким раздражением произносит женщина. — Тебе следовало бы остаться здесь, — и от того, что Элиза не называет слова «дом», мне становится немного смешно.

— Ты права: это семейный праздник, — я киваю в подтверждение её правоты, — поэтому я проведу его со своей семьёй.

Я поднимаюсь и смотрю на мать сверху вниз, оценивая впечатление, которое произвели мои слова. К моему удивлению, она злится и смотрит на меня недовольно.

— Если это всё, то я, пожалуй, прогуляюсь.

Не дожидаясь ответа, я иду в комнату, и, когда моя нога останавливается на второй ступеньке, дверь хлопает: Крис уехал.

========== Глава 24 ==========

На улице давно стемнело. Пахнет морозом и снегом. Фонарь, расположенный возле дома, загорается тусклым светом, обнажая небольшое пространство, где несколько минут назад стояла машина Шистада. Почти на ощупь я бреду до калитки, слегка путаясь в поводке бегущего впереди Тоффи. Мороз обжигает щёки, но вместе с тем приводит в чувство. Я достаточно зла, чтобы идти без шапки. Несильный ветер отбрасывает волосы назад, когда выхожу на тротуар. Я иду в противоположную сторону вразрез со своими обыкновенными прогулками: я ещё не была в той части улицы. В некоторых домах уже не горит свет, хотя сейчас только четверть десятого. Лунный свет отражается на снегу, и дорога искрится, указывая путь. Тоффи несколько раз останавливается, чтобы пометить территорию, и я терпеливо жду, чтобы продолжить движение. Вокруг стоит почти оглушаемая тишина, безмолвие спального района прерывается лишь скрипом редко проезжающих машин.

Я стараюсь не думать о том, насколько злюсь. Шистад не продержался и суток: улизнул, даже не взглянув. Нетрудно догадаться, что он имел в виду, когда сказал, что увидится с Элиотом. Его отказ от вчерашних слов жалит меня в солнечное сплетение. Я злюсь. И снова злюсь, непроизвольно ускоряя шаг.

Пустая улица дает волю моим эмоциям: какая разница, насколько кривится моё лицо, если никто его не видит? Уличный фонарь моргает, работая с перебоями, и я невольно задумываюсь об исправности линии. Рука с сжатым поводком замёрзла, поэтому перекидываю петлю в другую ладонь, а ту прячу в карман, чтобы согреть. Мороз остужает пыл, но мне всё равно хочется заплакать или закричать. Я, как идиотка, хватаюсь за протянутую соломинку, которая ломается на середине пути, но, хотя обещаю себе больше не вестись на эту уловку, обман так привлекателен.

Я продолжаю идти прямо, невзирая на темноту. Лишь снег хрустит под ногами. В какой-то момент Тоффи замирает, и я закатываю глаза, недовольная остановкой. Внезапный лай разрезает тишину и с увеличенной громкостью звучит в ушах. Я отскакиваю в сторону от неожиданности.

— Прекрати! — прикрикиваю на собаку, но Тоффи лишь больше распаляется, обратившись к темноте переулка. Я дёргаю поводок, но Тоффи не умолкает, а рычит громче. — Ну, что там такое?

Я делаю шаг в закоулок и, прищурившись, вглядываюсь во мрак. Погасший фонарь не оставляет надежд различить хоть что-то.

— Там кто-то есть?! — громко кричу и делаю ещё шаг, при этом дёргаю поводок, чтобы оттащить разбушевавшуюся собаку. Внезапно меня охватывает паника. Безлюдная улица и звонкий лай вселяют чувство страха.

— Пойдем отсюда, — я разворачиваюсь, чтобы уйти, но вместо этого оказываюсь втянута в закоулок: чья-та ладонь в кожаной перчатке обхватила голый участок кисти, вытащив мою руку из кармана.

Дезориентированная, я начинаю судорожно озираться, и поводок выскальзывает из пальцев, как только кто-то резко дёргает за шнурок.

— Заткнись, шавка, — низкий голос произносит это угрожающе тихо. От страха органы падают вниз со сдавленным всплеском.

— Кто здесь? — громко произношу я, при этом беспомощно оглядывая тёмное пространство вокруг. — Помогите!

Я срываюсь на крик, ощутив, как паника сдавливает желудок. Та же рука, обтянутая кожаной перчаткой, прижимается к моему рту, отрезая возможность говорить. Вторая ладонь обхватывает голову. Я невольно делаю шаг назад в попытке отступить, но упираюсь в стену, лопатками ощутив ледяные кирпичи. Резкий удар впечатывает тело в каменную кладку, воздух выходит через рот, но ладонь не выпускает его наружу. Руками я хватаюсь за кисть, прижимающуюся к губам, пытаясь её оттащить, но цепкая хватка крепко-накрепко приросла к лицу. Слёзы беспомощности подступают к глазам, обжигая глазные яблоки. Второй рукой я упираюсь в грудь нападающего и прилагаю усилие, чтобы его оттолкнуть, ведь мужское тело вдавливается в моё, прижимая к стене, а моя рука, согнутая в локте, оказывается зажата между нами. Такое положение приводит меня в отчаяние, и я задираю ногу, чтобы ударить противника, но его колено впечатывается в моё бедро, причиняя резкую боль. Я сдавленно выдыхаю. Липкий страх сковывает глотку, сердце заходится в бешеном ритме. Глаза мечутся в поисках лица обидчика, но находят лишь темноту. Я глубже вдыхаю морозный воздух, и в лёгкие проникает сильный запах сигаретного дыма. Так пахнет нападающий.

— Тише, куколка, — наконец произносит он, и большой палец ладони, прижимающейся к лицу, поглаживает мою щеку, растирая слезы, что всё ещё катятся по заледеневшей коже. Ногу, на которую давит чужое колено, сводит судорогой, превращая конечность в неконтролируемую пульсацию. — Расслабься, и никто не пострадает.

Мозг судорожно обдумывает пути отступления и с ужасом подбрасывает мысль о том, что таковых не имеется. Отчаяние отдаётся тошнотой, вызывая рвотные позывы.

— Люблю рыженьких. Столько экспрессии, — наклонившись к моему уху, произносит мужчина. Его никотиновое дыхание обжигает щеку не хуже мороза. Я дёргаюсь в попытке вырваться из мужских лап, но рука смещается и оказывается прижата под неудобным углом. Из-за стреляющей боли глаза выпускают новую порцию слёз. Желудок сводит от страха. Если бы не рука, сжимающая губы, меня бы вырвало. — Но я здесь не за этим, — иронично, с ноткой наигранного сожаления заверяет нападающий. Меня воротит. Голова начинает кружиться, и я упорно втягиваю воздух через нос. Грубая хватка усиливается. Припечатанный к стене затылок покрывается мурашками от ледяного кирпича.

— Просто напомни своему дружку, что, если завтра товара не будет на месте, кто-то лишится одного из своих сладких пальчиков, — мурлычет он мне на ухо. Мои глаза расширяются от страха, и я начинаю задыхаться от паники, но всё ещё пытаюсь удержать сознание на плаву. — Надеюсь, ты запомнила всё, что я сказал, иначе нам придётся повторить свидание, только чур я выбираю место, — игриво говорит мужчина. Его горячее дыхание разносится по моему лицу клубочком белого пара. Я начинаю сильнее дёргаться, чтобы выбраться из тисков.

Всё происходит в одно мгновение: рука, зажимающая рот, исчезает, но тут же бьёт меня в лоб, отчего голова, как болванчик, отскакивает и ударяется об стену. В глазах пляшут искры, появляется ощущение, будто я включила телевизор, а канал не работает. В ушах шумит кровь, и тело медленно сгибается, пока промёрзшая земля не становится моей временной периной.