– Чтобы что? – Ойкава щурится, когда Дайчи многозначительно умолкает. Модные очки на этом балбесе смотрятся преступно неправильно – вид умного ему совершенно не идет. Да и не соответствует ни разу.

– А это ты мне скажи, – Савамура укладывает подбородок на переплетенные пальцы. – Давай уже серьезнее, Ойкава. Я действительно расстроен, что за эти семь лет ты так и не научился извлекать из своего рта что-то более полезное, чем пустой треп.

– Это например? – Тоору придвигается к столу и раздувает ноздри – злится, пока еще не понимая, на что. Или это Дайчи чего-то не понимает?

– Хочешь, чтобы я это сказал? Хорошо. Когда ты признаешься Суге? – честно спрашивает Дайчи, подозревая, что оппонент сейчас же пойдет в отказ.

– Что? В чем? – Ойкава ошарашенно моргает. Так натурально, что по нему плакала бы кинематографическая Академия.

– В том самом, – едко замечает Савамура и неспешно отпивает из бокала. – Оставь эти свои фразеологические реверансы и просто скажи.

– О, Дайчи, когда ты командуешь, я весь горю! – фыркает тот и разражается смехом, стремясь свести все к шутке.

– По тебе заметно. Как и то, что у тебя свербит в одном месте,– чертыхается Савамура. – И похоже, не прекращало с того момента в школе, когда ты предложил мне переспать.

– Помню-помню, – заливается Ойкава. – Ты тогда еще так рьяно меня убеждал, что – рыцарь, и у тебя есть дама сердца.

– Ты перевираешь, – Савамура копирует его ехидную усмешку. – Там была не «дама», а «господин». А еще мы выяснили, что влюблены не в одного и того же человека. Поэтому я тебя и спрашиваю: какого хрена?

– А ты и правда думаешь, что я поверю, что это не Сугавара? – Тоору хищно шипит и почти ложится грудью на столешницу, разглядывая Дайчи исподлобья.

– Да побойся ж ты Бога! – рычит тот. – Ты поэтому преследовал меня все это время?! А просто спросить была не судьба?

– Я спрашивал!

– Не о том, – Дурокава – он и в Африке Дурокава. И через восемь лет, и не изменивший своим чувствам. – В конце концов, когда я уехал, что тебе мешало… ну, не знаю, «отбить» Сугу у «меня»?

– Ты сам и мешал! – а вот теперь шутки точно кончились – Ойкава заведен, смущен, полыхает и в ярости. Он откидывается на спинку стула и складывает руки на груди, закрываясь от разговора и собеседника.

– Ты же уехал. А он ни о ком и думать не мог, кроме как о тебе.

– Как и я – о нем. О тебе. Об Асахи и Ное. Кагеяме и Хинате. Обо всех, о ком беспокоился по дружбе, – втолковывает Дайчи. – В другом смысле и о другом человеке… я старался не думать.

Он чувствует, что краснеет следом за Тоору, а тот все еще недоверчиво смотрит в ответ.

– Не убедил.

– И не собираюсь! – Савамура срывается, даже зная, что вот уж он-то не имеет никакого права обвинять Ойкаву в трусости. – Хочешь дальше мучиться – добро пожаловать в мой клуб. Я тебя даже научу стрелять в людей – замечательно, знаешь ли, отвлекает от тщедушных мыслей.

Он отворачивается в сторону зала, где танцуют несколько пар, а половина столиков пустует, но ровным счетом ничего перед собой не видит. Он не хочет видеть на лице Ойкавы ни жалости, ни ревности, ни обиды, ни ехидства – тот уже достал все его нервные клетки – растряс их, как банку с пчелами.

– Что, хреново тебе? – Тоору все еще злится, но за ней хорошо видна боль – очень похожая и теперь уже совсем не прикрытая.

– Даже хуже, чем тебе, – Дайчи медленно выдыхает и разжимает кулаки, не заметив, когда успел так напрячься. – Суга – абсолютный ангел по сравнению.

– Так кто же…

– Я тебе уже говорил: много будешь знать – крепче будешь пить, – Савамура снова ловит его взгляд, но теперь они оба немного расслабляются – Дайчи от нервов и алкоголя, Ойкава – с трудом, но, кажется, поверив.

– Так мы и так уже, – Ойкава вдруг нагло ухмыляется и поднимает бокал для тоста.

– Даже не надейся, – Савамура тут же распознает посыл и тут же кроет в ответ. – Я не стану для тебя донором печени, даже если будешь умирать.

– Всегда знал, что ты меня любишь, – Тоору быстро собирается с духом.

– Прям до смерти, – фыркает Дайчи. – Но позволь мне закончить этот разговор не твоими гнусными инсинуациями. Я тебе не вру. Больше того, пока я здесь, можешь даже рассчитывать на мою помощь.

– Угу, это с учетом того, что ты сам себе помочь не можешь, – ерничает Ойкава.

– Зато я отлично знаю Сугу, – Савамура пожимает плечами и абсолютно не собирается настаивать – сам, так сам.

– О, а вот теперь ты меня окончательно заинтриговал… – начинает Ойкава, но перехватывает предупреждающий жест из среднего пальца и умолкает.

– Ойкава, я бывал в плену – ты из меня и слова не вытянешь даже под пытками.

– Правда? – Тоору легко переключается со злости на волнение.

– Нет. Но проверять все равно не советую, – Дайчи отвечает с улыбкой, но полусерьезно. – Ты забываешь, с кем теперь говоришь.

– С кем же?

– Военная тайна, – усмехается Савамура на надутые губы. – И не будем о грустном. Я надеюсь, что ты меня услышал и понял. Кстати, Суга предупреждал, что после бара ты потащишь меня на совместную игру.

– А то! Это даже не обсуждается, – Ойкава достает телефон и быстро просматривает свое расписание. – Выбирай: следующие среда, пятница или воскресенье. Воскресенье – предпочтительнее – сможем больше людей собрать.

– И у меня снова – ни одного шанса, – несерьезно сетует Дайчи, но Ойкава уже не обращает на это внимания, сосредотачиваясь на игроках и играх.

Из бара они выбираются глубокой ночью. Савамура тщится усадить пьяного недруга в такси, но тот настаивает на совместной прогулке. И плевать, что им в совершенно разные стороны – Ойкава его семь лет не видел и действительно успел затосковать по храброй «Птичке». Дайчи тщательно фильтрует этот словесный понос, а потом обнаруживает себя под дверью чужого дома – Дурокава в своем репертуаре – Дайчи только в постель его еще не провожал!

Обратный путь кажется еще длиннее, но Савамура топает по улицам города с упертостью носорога – надо проветрить голову. Надо приглушить воспоминания и успокоить зачастившее сердце. В конце концов, это все алкоголь, Ойкава и весна – всем троим непременно надо устроить инфаркт его душе, вывернув ее наизнанку.

***

Той весной Дайчи капитально не везет – умирает отец, и вся его жизнь тут же рушится прахом. Кремационным пеплом, если точнее. Волейбол, друзья, соперники, учеба и быт тут же отходят на второй план. Ничего более не важно, кроме золы на руках Дайчи, покрытых сбитыми мозолями. Из него вынимают свет, звук и движение. Первые дни он как будто в прострации – никак не может согласовать изменившуюся реальность со своим мироощущением. Он не может есть, пить и говорить. Он не может дышать, и первое время действительно почти задыхается от этого горя, как от невыносимого жара, начавшегося, не по сезону рано, лета. Терять больно. Настолько, что Дайчи не знает, как с этим жить.

Вокруг него какие-то люди. Он слышит соболезнования, тихий плач матери, скорбное молчание соседей, но приходит в себя только когда чувствует плечо Суги рядом со своим. Только теперь он может впустить это осознание в свой мозг и понять, что ничто уже не будет как раньше. Никогда. Его жизнь и так должна была измениться – выпускной, соревнования, новое поступление и переезд, но он никогда бы не смог подумать, что судьба опередит саму себя. Тромб, инсульт, и вот Дайчи – в эту новую жизнь с размаху лицом.

Сугавара рядом с ним почти неотступно. Неделю после звонка из больницы и после похорон. Он стоит незримой тенью за спиной друга, и Дайчи понимает очень отчетливо, что теперь может рассчитывать только на себя. Нет, на мать и Коуши – тоже, но учиться жить заново ему придется самому. И он старается: закрывает боль на замок, помогает матери, забывается в учебе и тренировках, но Сугавара все чаще и дольше смотрит строго. Задерживает руку на его плече и не отрывает глаз – как будто предупредить о чем-то хочет.

Савамура не успевает понять, о чем – срыв случается спонтанно – после предпоследнего экзамена, в пыльной клубной комнате из-за лопнувшего тейпа на содранной мозоли. Дайчи бьет как будто под колени, и он падает на старые маты – снова задыхаясь от боли, горя и слез. От жара весны, что забрала дорогого человека. От постоянной зубрежки и соревнований, которые даются с потом и кровью, и каждый раз – как последний. От саднящих, прорастающих сквозь сердце чувств, что вспыхнули от одного только взгляда и медленно пожирали почти целый год. От всего этого – огромного прелого болота, в топь которого Дайчи дали смачного пинка.