В ожидании проходит почти час. Они уже достаточно успели себя накрутить, когда Урахара и рыжий возвращаются.

– Сегодня ночью опять открывалась гарганта. Внутри, а не извне. И полагаю, Арранкар-сан скоро не вернется.

Урахара как будто продолжает прерванный разговор, теперь вовлекая остальных послушать.

– Сила арранкара, что все это время находилась в вас, Куросаки-сан, поддерживала ваш духовный меч и помогала накапливать рейяцу. А когда та достигла нужного уровня, надобность в «стоппере» отпала. Но арранкарский «меч», очевидно, не захотел с ней расставаться и забрал с собой. Каким образом объяснить не возьмусь, но сам факт налицо. Причем на силу пустого он не позарился, она по-прежнему с вами, но заблокирована.

– Что это значит?

Исида прерывает логические выкладки Урахары и сжимает кулаки.

– А это значит, что не будь она заблокирована, мы бы сейчас бегали от пустого Куросаки Ичиго, Исида-сан.

Панамочник опять прикрывается веером, а в разговор влезает Иноуэ.

– Куросаки-кун, мы должны пойти за ним! Мы должны попросить его вернуть тебе силу!

Она вскакивает на ноги, за ней поднимается Чад в молчаливом согласии, а квинси одобрительно кивает.

– Нет.

Куросаки абсолютно индифферентно рассматривает устроенный переполох, как будто и вправду никуда не собирается идти.

– Куросаки-сан, сейчас в вас говорит стресс. Вы лишились части своей души, и это повлияло на вашу… кхм, эмоциональность.

Урахара позволяет себе даже удивиться: логический вывод, больше похожий на подозрение, все-таки подтверждается. Как же он хочет, чтобы Куросаки задержался и позволил не только «беглый» осмотр, а полноценное исследование.

– И именно поэтому – нет. Захочет – сам вернет, нет – я больше не рвусь быть «козлом отпущения».

И вот теперь удивляются все – на грубое сравнение и негативный настрой, Урахара – на глубину «бездушности», а Улькиорра – на интерпретацию своей роли в их жизни, жизни Сейретея и вообще всего. Наверняка, Куросаки не раз и не два пренебрегали, если теперь, лишившись собственных чувств и оценивая всю ситуацию сугубо объективно, он позиционирует себя именно тем, кем пытались заткнуть все образовавшиеся бреши, манипулировать в своих играх и подчинять себе. И похоже, что так и было. И у Улькиорры напрочь пропадает желание спорить с ним. Ведь, по сути, и он оказался в похожей ситуации с Айзеном. И тоже был «добровольцем» до того момента, как у него открылись глаза. А теперь настала очередь Куросаки видеть мир таким, каков он есть, без прикрас.

Они еще недолго спорят, пытаясь уговорить, пока Иноуэ не решается.

– Тогда мы сами к нему пойдем! Без тебя! И заставим…

– Правда думаешь, что тебе это позволят? Или что кто-то согласится помогать?

От холодной отповеди она опускается на пол чуть ли не в слезах. Интересно, а Куросаки замечал ее чувства к нему? Или действительно не понимает, что та, например, может хотеть отплатить ему за спасение в Уэко? Хотя тут наверняка все гораздо глубже.

На Куросаки пришикивают, Урахара идет успокаивать Иноуэ, и даже Чад смотрит неодобрительно. На квинси Улькиорра боится оборачиваться – рейяцу того просто дрожит от гнева, и он наверняка уже готов высказать все, что думает о рыжем. Не стесняясь, не сдерживаясь и не выбирая выражений.

– Я прошу вас.

На этот раз голос Куросаки устал. Он сжимает виски и вздыхает. У него болит голова от криков, спора и бессмысленных попыток уговорить их оставить все это в покое. Оставить в покое его. И они сдаются. Иноуэ обиженно выскакивает в коридор, за ней торопится Чад, но они остаются на месте.

– И еще одно, Куросаки-сан, я бы хотел проверить прямо сейчас.

Урахара вдруг встает, исчезает в соседней комнате, а потом возвращается с клеткой для птиц в руках. За решетками – дикий комок из перьев, клыков и когтей, хотя сама тварь по размеру не больше кошки. Она истошно орет, повизгивает и бьется костяным клювом о прутья – те искрят, наполненные рейяцу, но не дают ей выбраться. И где он нашел этого пустого?

– Как тебе это?

– А что должно быть необычного в обычной клетке?

Куросаки пожимает плечами, а они ошарашенно переглядываются.

– Клетка не пуста, Куросаки-сан…

– И это значит, что я больше не могу видеть духовные сущности. Ни пустых, ни шинигами, ни арранкаров.

Куросаки утвердительно качает головой, придя к правильному выводу, а Улькиорра еле сдерживается, чтобы не схватить квинси за руку – чтобы тот не кинулся на рыжего. Потому что выносить этот пофигизм уже больше невозможно.

Расходятся они в сумерках. Урахара все-таки уговаривает рыжего остаться на еще одно «обследование», а они с квинси медленно бредут домой. Улькиорра мечтает о чашке горячего чая и, возможно, даже шоколаде, чтобы восполнить запас эндорфинов гигая, но, глядя на квинси, понимает, что стресс удастся снять не скоро.

Исида не просто злится – он в бешенстве. И он дает ему волю, начав метаться по кухне. Улькиорра опирается на стенку у прохода, складывает руки на груди и принимается ждать, когда первая волна спадет. Возможно, ему нужно было попытаться как-то его успокоить, прикоснуться, что-то сказать, но он боится, что это только вызвало бы обратную реакцию. Поэтому он ждет. А когда Исида выдыхается, включает чайник, отходит к окну и замирает, сжавшись, Улькиорра начинает рассказывать о том, как видит ситуацию сам. С арранкарской точки зрения.

– Урахара правильно сказал – Куросаки лишился части своей души. Но никто бы не смог забрать ее просто так. Куросаки сам доверил ему свою душу и свою силу.

Квинси вскидывается, оборачивается к нему, и Улькиорра может только молиться, чтобы он правильно его понял.

– Хочешь сказать, что Джаггерджак все это спланировал?

За вопросом слишком явно читается такой подтекст, что надобность в молитвах отпадает – уже не помогут.

– Ты сейчас меня в чем-то обвиняешь?

Улькиорре почти физически больно. Так долго идти к взаимопониманию, чтобы так легко его разрушить…

– Что? Нет. Нет… Просто хочу понять причину.

Исида почти пугается такого предположения. Потому что если это – правда, то на карту будет поставлено слишком многое. И их доверие в том числе. А он не хочет снова проходить сквозь дебри отчаяния. Он тушуется, опускает взгляд, и Улькиорра понимает, что квинси, даже несмотря на всю логичность умозаключения, не хочет верить в предательство.

– Да, Джаггерджак играл с его чувствами, но только для того, чтобы ускорить процесс возвращения силы. И я более чем уверен, что он не собирался забирать ее, но, оказавшись в плену инстинкта, устоять не смог. Ты ведь знаешь, что все мы внутри – звери. Все это случилось непредумышленно.

Улькиорра медленно подходит к нему, не отводя взгляд. Поймешь ли ты? Продолжишь ли верить, отринув сомнения?

– Куросаки доверился ему. И только проблема Джаггерджака, что он не смог ответить ему тем же.

Квинси, ты понимаешь, о чем он сейчас говорит? Понимаешь смысл его слов? Сможешь ли снова поверить?

Исида тяжело вздыхает, запускает руку в волосы на затылке, силясь принять произошедшее. Но Улькиорре все-таки кивает, принимая его слова на веру. И смотрит потерянно и грустно. Если сейчас начать сомневаться во всем и во всех, то у него останется не больше, чем ничего от всей его жизни. И Улькиорра делает еще один шаг вперед, обнимает за плечи и притягивает к себе. Есть вещи, квинси, в которых ты никогда не будешь сомневаться, как восход солнца или отражение в зеркале. Но есть еще и то, что всегда будет нести в себе риск. А есть и то, что ты можешь больше не подвергать сомнению, лишь поверив однажды. И Улькиорра относит себя к последнему. А когда чувствует робкое ответное прикосновение, понимает, что квинси – тоже.

Ренджи

***

На «губе» он проводит целый месяц. Отдыхает, отсыпается на год вперед и всеми силами старается не думать, но думается постоянно. И в конце концов, он все-таки смиряется. Ненавидеть Кучики он не может, даже презирать отчего-то тоже. Слишком сильно его мнение о нем, как о капитане. С тем, как о человеке – не сравнить. Все они не безгрешны. Кто-то в большей степени, кто-то в меньшей. Но только слабости Ренджи не прощал. Как не прощал и трусости. И капитана простить не может. Бьякуя кажется до бесконечности запутавшимся, но он сам в этом виноват, а значит, Ренджи нет нужды заставлять себя понять причины Кучики. Он чувствует себя обманутым. Забимару каждый раз обиженно отворачивается, когда приходит капитан. А приходит он часто, почти каждый день. Молчит, смотрит. Иногда пять минут, иногда на час задерживается. Но Ренджи ни разу не обернулся в его сторону. Он больше не может называть себя его лейтенантом. Они стали чужими друг другу.