Он беспробудно пьет целую неделю, забрасывает все свои дела и не думает ни о чем. Только алкоголь помогает справиться, забыть хотя бы на минуту, не видеть во сне знакомое до каждой черточки лицо. Ни успокоительные, ни зелье «Сна-без-сновидений» не помогают. Только терпкое огневиски, которое идет уже как вода, отключает мозг и стирает все картинки из сознания. А потом Монтегю приходит опять, и сцена повторяется почти один в один, только теперь Грэхем трясет его за грудки, настаивая забыть, не думать, переключиться на работу. И мало-помалу помогает, Флинт действительно вспоминает про свой бизнес, окунается с головой, восстанавливая то, что было разрушено статьей и его отсутствием. Он работает без продыху, но все равно каждый раз не может злобно не ухмыляться – их история, освещенная в газете, действительно стала неплохой своеобразной «рекламой». Новых контрактов с квиддичными командами это, естественно, не принесло, но и старые никуда не делись. А уровни продаж только выросли. Да уж, фанаты способны еще и не на такое, готовые следовать и внимать любым слухам, связанным с любимыми командами. Какая ирония. Но если Вуд думает, что он будет просто так по нему страдать, то ошибается – Флинт воспользуется ситуацией и раскрутит ее по полной. Отчаянное «шапкозакидательское» настроение портят только холодные ремарки отца, типа «я же говорил», «вот чего стоит вся ваша любовь» и «никому нельзя верить». Флинт не верит его словам, не они сейчас важны. Отец просто рад, что добился своего, а Маркусу это, как мертвому – припарка. Ему не до них, когда ненависть выжигает душу, сердце заходится в бешеном спазме, а обида наполняет горло едкой горечью. Это слишком тяжело. И он может только досадливо усмехаться – если Вуд пережил в Хоге хоть малую толику того же, что и он сейчас, то не удивительно, что он злился целых восемь лет, а прощение у него Флинт чуть не на коленях вымаливал. Да только долго потешаться над собой он тоже не может. С каждым днем ему становится все хуже. Как бы он ни бесился, как бы ни отрицал, но без Вуда он уже не может. Подстегивает эти мысли опять-таки Монтегю, когда приносит известия из больницы. Глядя на газетные заголовки он испытал только злую радость, а когда Грэхем рассказывает о длительном лечении и возможности вообще лишиться квиддича, он лишь горько хмыкает – никто из них не застрахован от травм. Сейчас они повторяют судьбу друг друга – Флинт страдает от предательства, Вуд – от травмы. И простить друг друга они опять не могут.

***

Конец сентября выдается неожиданно жарким для «бархатного» сезона. Оливер почти задыхается от запахов прелых трав и влажной испарины болотистых берегов небольшого пруда. За неделю, что он здесь, утренние купания уже входят в привычку. Когда он только приехал, бабушка вытрясла из него почти все, выхватив основные моменты и правильно оценив поступки. Только про отца Флинта он ей, конечно же, не говорил, сосредоточившись на травме. Она его похвалила за настрой и взялась помогать в присущей только ей манере – ехидными подколками без капли жалости. Но Оливер к этому привык и не ждал ничего другого. Жалости ему не надо, и «суровый надсмотрщик» не даст и шанса жалеть самого себя. В первый же день она погнала его на пруд и три часа не позволяла вылезти из воды. Вуд задумку признал стоящей – вода снимала давление на мышцу и перераспределяла нагрузку, поэтому двигаться ему было гораздо проще. А потом он наглотался воды, схватив судорогу, но даже тогда Изольда осталась непреклонна. Пнула ему топляк с берега да обратно сложила руки на груди. И ему ничего не оставалось, кроме как терпеть, да хвататься за скользкое, подгнившее дерево. И, конечно же, к вечеру он затемпературил. Она посетовала на «дохляка» и напоила Перцовым зельем, усадив у растопленного камина с кружкой липового чая.

– Слабак ты, Олли, – фыркает она. – Только сопли пускать и умеешь.

– Не называй меня «Олли», ба. Олли – трехлетний карапуз, только что слезший с горшка, – сопит Вуд, кося на нее лукавым взглядом.

– А ты не называй меня «ба». Я не бабочка и не банка. И даже не башмак. И уж точно не старая калоша, – парирует она, с радостью вступая в пикировку. – И выбирай выражения.

– Слушаюсь, миссис Вуд, – чеканит он, торопливо прячась за кружку.

Вот так и жили. Она следила за его тренировками, не давая ни расслабиться, ни отвлечься. А он забывался в боли и усталости перенапряженных мышц, но не жаловался. Сейчас он борется за самого себя, и нет нужды сачковать или филонить.

И только раз Изольда подняла болезненную тему.

– Не надоело еще стенать по ночам, Олли? – спрашивает она как-то за ужином, возвращаясь к прозвищу, когда ей что-то не нравится в поведении внука.

А Оливер давится тушеной картошкой и торопливо стучит себя в грудь.

– Прости, что?

– Стенать, – повторяет бабуля. – Реветь, ныть, «сопли на кулак наматывать», «разводить сырость», нюниться. Какой еще мне подобрать эвфемизм, чтобы ты меня понял?

– Да я не… – горячо начинает он, но та останавливает его жестким взглядом.

– Ты – да. И не смей мне врать.

– А я тебе и не вру, ба, – он тоже начинает злиться. – С тех пор, как приехал, сплю как убитый.

– Ага, слышу я, как ты убиваешься, – фыркает она, и Оливер еле удерживается, чтобы не грохнуть ложкой по столу – такого она точно ему не простит.

– Ну, знаешь… – задыхается он. – Я действительно не ною, не реву и не-чего-то-там-что-вы-еще-сказали, миссис Вуд.

– Сядь, – спокойно говорит она, когда Оливер тяжело поднимается. – Не ты?

– Нет, – отвечает он, легко усаживаясь обратно.

– Значит, опять боггарт завелся, – хмурится она, но уже почти в шутку. – Задание на завтра: найти и обезвредить.

Да только про боггарта она не шутит, и после утренних процедур и тренировок, Оливер отправляется на поиски. Ее дом не самый большой из поселковых, зато двухэтажный, с обширным чердаком и подвалом. На первом этаже пять комнат с кухней и ванной, на втором – три гостевые спальни. В доме есть даже небольшая библиотека с дикой смесью стилей и жанров магических и маггловских книг. В свободные минутки Оливер почитывает иногда, выбрав книгу наугад – плохих вещей Изольда не держит. Он обшаривает подвал, поднимается в кухню, заглядывая во все кастрюли и горшки, чихает в кладовке, собирает пыль под диваном в гостиной, а в библиотеке знакомится со всеми пауками в углах и между полками. На втором этаже тоже ничего интересного, и везет ему, конечно же, только на чердаке. Он находит свой первый резиновый мяч и рогатку-самострелку, а под кучей старых реторт и колбочек всех размеров (бабушка была зельеваром-любителем) оказывается достаточно объемный узорчатый сундук. Интуиция так и подсказывает, что «кошмарик» здесь, и у него волоски на руках поднимаются от боязливого предвкушения, а в горле встает ком. Он держит палочку наготове, но к тому, во что превращается существо, он не может быть готов как ни крути. Палочка выпадает из дрогнувших рук, он делает шаг назад, а, как только боггарт открывает рот, он отчаянно голосит:

– Ба-а-а!!!

Та появляется буквально через пару секунд, застав внука сжавшимся в комок в углу и трясущимся крупной дрожью. Убирает морок, а потом крепко хватает Вуда за плечи и сажает перед собой.

– А теперь послушай меня, мальчик, – безапелляционным голосом заявляет она. – Пока твой боггарт не изменится, не важно на что: на лягушек или на мыльные пузыри, я тебя обратно в Лондон не отпущу. Ты меня понял?

Она ощутимо встряхивает его, а Оливер, заливаясь краской, неловко поднимает на нее заплаканные глаза и осторожно кивает, всхлипывая.

– Соберись, горе мое луковое.

Из сундука шагнул Флинт собственной персоной, и от того, что он может сказать, Оливер не может удержать рвущийся наружу крик.

***

Она гоняет его на пруд почти до первых заморозков, грянувших в середине октября. Под согревающим заклинанием, но неустанно. Потом заряжают дожди, и купание заменяют прогулки по опасно раскисшей проселочной дороге. В ноябре становится холоднее, сыплет снег и часто вьюжит, а Изольда отбирает у него палочку и заставляет выполнять всю работу по дому вручную. От колки дров до мытья посуды. А Оливер не просто подчиняется, он видит результат спартанских тренировок. И не только он, но и Боул, и колдомедики Мунго отмечают невероятный прогресс. Зимний Кубок перед Рождеством становится не недостижимой целью, а вполне уверенной реальностью. И это не может не радовать и не подзуживать на удвоенную нагрузку.