Мэри старалась не реагировать на голос матери, холодный вызов его иронии.

  «Никто не навещает меня уже больше недели, а когда это происходит, это похоже на морг».

  На мгновение Мэри закрыла глаза и обняла дочь, притягивая ее еще ближе. Этого было достаточно.

  — Верно, не обращай на меня внимания. Почему ты должен? Пригласи детей на чай и сядь и посмотри какую-нибудь глупость по телевизору. Я не знаю, почему ты беспокоишься.

  Мэри быстро встала с дивана, наклонившись мимо Люка так, что он вздрогнул, щелкнув диваном.

  — Это несправедливо, — начал протест Люка, но дальше его дело не пошло.

  Голова Веры Барнетт была повернута к дочери с выражением мелкого торжества.

  — С тобой не выиграть, да? Мэри не могла молчать.

  "Что это должно означать?"

  «Если мы не придем к вам, это неправильно, и если мы придем, это тоже неправильно».

  «Я сижу здесь не для того, чтобы меня игнорировали».

  «Никто тебя не игнорирует».

  — Это не то, на что это похоже.

  «Вы не можете ожидать, что вас будут постоянно суетить».

  "Суматоха! Гражданское слово было бы чем-то. Поцелуй от моих собственных внуков».

  «Мама, они поцеловали тебя, когда пришли сюда. Ты знаешь очень хорошо."

  «Клюк».

  — О, теперь вы смешны!

  «Смешно, правда? Ну, по крайней мере, я знаю, как себя вести.

  Мэри не могла в это поверить. Она начинала все это сначала. «Возможно, вести себя легко, когда ты не встаешь со стула с утра до вечера».

  "Как ты смеешь!"

  О Боже! подумала Мэри. — Мне очень жаль, — сказала она. — Я не это имел в виду.

  Неважно, имела ли она это в виду или нет.

  — Полагаю, вы думаете, что мне нравится сидеть здесь каждый день, день за днем? Я полагаю, вы думаете, что я делаю это нарочно?

  Мэри медленно покачала головой. — Нет, Мать.

  Люк снова включил телевизор как раз вовремя, чтобы увидеть, как один из отряда кувыркается боком с лошади и катится через полынь и пыль.

  — Эти мои кости — ты думаешь, я стал калекой по собственному выбору?

  «Мама, ты не калека!» Мэри вскочила на ноги, стоя над матерью и глядя на нее сверху вниз. Сара откинулась на подушки, наблюдая и слушая, стараясь уменьшиться. «Я знаю, что у тебя много боли, я знаю, что тебе трудно передвигаться, но ты не калека».

  — Что ж, извини.

  — Что ты имеешь в виду, ты сожалеешь?

  — Что я недостаточно болен, чтобы ты мог делать то, что ты хотел сделать с тех пор… с тех пор…

  "Мама!" Она держала ее за руки, поднимая ее вперед в кресле. Она могла видеть оболочки из кожи, похожей на куриное мясо, расползающиеся из уголков ее глаз. Через несколько мгновений она осознала узкую твердость материнских костей под кончиками пальцев.

  Сара шумно втягивала воздух, не совсем плача, а Люк делал вид, что смотрит, как мужчина со значком входит в переполненный, ярко освещенный салон.

  Мэри выпрямилась и посмотрела на свою мать, дочь, снова мать. Она отвернулась и стала ставить чашки обратно на поднос. — Я полагаю, ты пойдешь куда-нибудь позже, — сказала мать, когда Мэри пошла на кухню.

  «Да, мама, я выйду позже».