— Гонец? В застенках у графа, но Раймунд тяжело ранен и не может позаботиться о мерзавце сам. А тот молчит, как рыба.

— Христианин?

— Похоже, что нет. Не то посланник ассасинов, ты ведь знаешь, как легко они проникают ко двору хоть магометанского султана, хоть христианского короля, не то…

— Пытали? — спросил маршал, не дав ему закончить. Вопрос, пожалуй, был логичен — с чего бы рыцарям Храма проявлять излишнее милосердие к врагу их веры? — но задан таким ледяным тоном, что Генри поначалу даже не решился ответить.

— Нет. Еще нет. Но…

— Покажи мне.

— Сейчас?

— Да. Сейчас.

Спорить Генри не посмел. Не сейчас, когда на него так пристально смотрели эти пугающие серебристые глаза. Он первым покинул келью и приказал оседлать пару лошадей. Проехал вверх по улице в кромешной темноте — каждое мгновение чувствуя направленный ему в спину пустой взгляд, — вошел в распахнувшиеся ему навстречу двери, спустился вниз по крутой винтовой лестнице и прошел по узкому, пахнущему сыростью и плесенью коридору из темного камня до одной из ничем не примечательных дверей.

— Всё ещё молчит?

— Да, мессир, — согласился сопровождавший его от самой лестницы стражник, и они оба с трудом сдержались, чтобы не поежиться от звука ледяного маршальского голоса.

— Зовите палача. Пусть принесет каленое железо. Посмотрим, как этот гонец запоет теперь.

Гонца, пожалуй, было бы даже жаль, не стань он виновником стольких бед. Он едва взглянул в пустые бледно-серые глаза и, в отличие от рыцарей, не сумел сдержать дрожи. А затем пронзительно закричал, когда его кожи коснулся раскаленный до красноты железный прут. Темница мгновенно наполнилась тошнотворным запахом паленого человеческого мяса, но на лице маршала не дрогнул ни один мускул. И голос зазвучал по-прежнему равнодушно, словно не по его приказу теперь корчился в муках живой человек.

— Кто тебя послал?

— Графиня, — выдохнул пленник, когда палач отнял прут. — Графиня Тивериадская! Спросите ее, она сама подтвердит!

— Кто дал тебе письмо, что ты доставил графу Раймунду?

— Графиня, — повторил пленник, и Генри был готов поклясться, что в серебристых глазах чуть расширились зрачки. От таящегося глубоко внутри, под этой равнодушной маской гнева.

— Ложь, — отрезал Уильям и кивнул палачу. Обнаженная кожа стремительно обугливалась от прикосновения железа, и запах паленой плоти стал сильнее. — Кто дал тебе это письмо?

— Графиня! — завопил пленник, инстинктивно пытаясь отодвинуться от раскаленного плута, но цепи держали его крепко. — Графиня Тивериадская!

— Ложь. Кто дал тебе письмо?

Казалось, это будет продолжаться вечно. Вопрос, ответ, отчаянный крик и лишь усиливающаяся вонь паленой плоти. И вновь вопрос, ответ и крик, гулко отражающийся от сырых темных стен. И это безжалостное «Ложь», в котором Генри раз за разом мерещился еще более отчаянный крик.

Они умерли! Они умерли из-за тебя!

— Кто дал тебе письмо?

— Графиня!

Генри едва сумел заснуть в ту ночь — и в следующую тоже, — закрывая глаза, но тут же распахивая их вновь, потому что ему раз за разом мерещился этот страшный пустой взгляд. И в ушах звучал равнодушный голос, задающий один и тот же вопрос. Он был уверен, что гонец или сломается и выложит им всё, что знает, или умрет в мучениях, превратившись в обожженный труп, но однажды на закате в Триполи принесли новую весть из Иерусалима. Запыленный гонец рухнул с седла во внутреннем дворе прецептории и немедленно потребовал командора. Вместе с ним пришел и маршал с застывшим в равнодушном выражении лицом.

— Они сдали, мессир, — выпалил гонец, задыхаясь, и одним глотком выпил половину протянутого ему кубка. — Они сдали Иерусалим. Султан проломил стену у Дамасских ворот, и у барона д’Ибелина не оставалось иного выбора, кроме как сложить оружие. Я скакал так быстро, как только мог, но им уже не помочь. Город потерян.

— Люди, — медленно сказал Уильям, и Генри показалось, что эта страшная маска наконец треснула, обнажив кровоточащую рану. — Что станет с людьми?

— Султан дал христианам право выкупить себя из плена. Мужчины обязаны заплатить двадцать безантов, женщины… Десять, кажется, а дети… Один или два, мне точно не вспомнить, мессир. И султан дал им месяц на то, чтобы покинуть город.

— Месяц, — повторил Уильям и принялся мерить тесную командорскую келью широкими шагами. Но заговорил, лишь когда гонец вышел за дверь и прикрыл ее за собой. — Хэл, мне нужна лошадь, провиант и одежда попроще. Чтобы сойти за безземельного рыцаря.

— Ты шутишь? — растерянно повторил Генри. — Бога ради, Вилл, там тысячи магометан, ты не сделаешь ничего в одиночку.

— Я знаю, — согласился Уильям, и Генри вдруг понял, что уже не слышит этого жуткого равнодушия. Одно только отчаяние. — Но когда люди начнут покидать город… Они станут легкой добычей для зверей, бедуинов и самих воинов султана. Салах ад-Дин желает выглядеть милосердным, но многие все равно погибнут в пути. Сотни и даже тысячи, Хэл. Я соберу всех, кто еще может им помочь. Изо всех прецепторий отсюда и до самого Иерусалима. Если кто-то еще остался в тех крепостях.

— Это безумие, — ответил Генри, но Уильям посмотрел на него так отчаянно, что он не решился спорить дальше. — Но ты ведь не доберешься туда в одиночку. Я… Вилл, прости, я не могу оставить прецепторию Триполи без людей, я… Я могу дать тебе сопровождение, но…

— Я знаю, — повторил Уильям. — И я не прошу тебя. Я… приказываю тебе и твоим рыцарям не покидать Триполи. Вам всем. Вероятно, сарацины вздумают осадить и этот город. Но я доберусь до Иерусалима. Если ты прав, и Бог всё еще с нами, то я доберусь. У меня остался всего… Она мой последний близкий друг, Хэл, и она… самый дорогой для меня человек. Я должен ее найти.

Женщину? Господь всемогущий, пусть так — в пекло обеты, когда весь мир рушился у них на глазах, — но неужели он всерьез надеется отыскать ее, одну-единственную, среди сотен и тысяч тех, что покинут Иерусалим в назначенный час?

— Я… буду молиться за тебя, — ответил Генри, понимая, что затея Уильяма почти обречена на провал. Лишь милостью Господа ему удастся найти эту женщину на пути между Иерусалимом и Триполи. Ему… понадобятся чужие молитвы. — Но… дождись хотя бы утра.

— Спасибо, — совсем тихо ответил Уильям, и его губы вдруг дрогнули в подобии улыбки. — Спасибо, Хэл.

И вышел из кельи, закрыв за собой дверь с негромким хлопком и оставив Генри один на один с терзавшими его мыслями. Иерусалим был потерян. Судьба всего королевства оказалась на краю бездонной пропасти.

========== Глава пятьдесят пятая ==========

Стены Иерусалима, казалось, сотрясались непрерывно. Магометане заряжали требушеты, каменные ядра и обыкновенные, необработанные мастерами обломки скал взмывали в воздух, вырываясь из пращей осадных машин, и с грохотом ударялись в крепостную стену, сотрясая ее до самого основания. На защитников города обрушивался целый рой стрел, сарацины раз за разом поднимали осадные лестницы, но христиане упрямо отбрасывали врагов назад. Кровь обагрила кольчуги и мечи по самые рукояти, залила широкий бруствер, на котором стояли защитники, стекала вниз по стене с высоких прямоугольных зубцов, и на одного убитого франка приходилась дюжина сарацин. Но даже тем, у кого не было иной защиты, кроме этих стен, казалось, что поражение неизбежно. Они дрались, как загнанные в угол звери, и знали, что этой безнадежной попытке защитить их святыни суждено окончиться поражением.

Возглавлявший оборону барон д’Ибелин посвятил в рыцари всех находившихся в городе оруженосцев — мальчишек, большинству из которых не было и шестнадцати, — и даже простых горожан, никогда прежде даже не державших в руках мечи. Мужчины отчаянно храбрились и силились прогнать мысли о поражении при Хаттине и о кровопролитном штурме Аскалона. Женщины впадали в истерию и обрезали волосы в знак покаяния, брили головы своих детей и приводили их в Храм Гроба Господня — приводили на то самое место, где был распят Спаситель, — заставляя подолгу стоять в наполненных ледяной водой купелях.