— Вправить мне плечо? Кажется… оно вывихнуто.

— Умрет, — обреченно сказал еще кто-то из братьев, но в ушах вновь зашумела кровь, и Уильям едва слышал тихие голоса, почти не разбирая слов.

От боли… Лихорадка… Если не вправить…? Опиум…

— Не нужно… опиума, — с трудом выдохнул он, попытавшись неловко пошутить. Словно не знал, что у них не найдется даже макового молока, а воды хватит лишь на пару глотков каждому. — Я… потерплю.

От резкого рывка перед глазами вновь почернело. Но в голове успела промелькнуть одна короткая, неожиданно четкая мысль.

Нужно бежать.

***

По земле тянулись длинные черные тени от деревьев. Солнце поднималось на востоке, его лучи отражались от далеких крестов на вершинах католических церквей и прорезáли пожухлую от жары листву.

— Отцу давно стоило продать этого раба, — сказала Зейнаб капризным тоном, выбирая ломтики посочнее с блюда с нарезанными фруктами. — Этот ничтожный совершенно не обучен следить за садом. Всё завяло.

Сабина промолчала. Знала, что ее пытаются вывести из себя, напоминая о рабстве и тысячах ее единоверцев, томящихся в магометанском плену, а она и без того была в шаге от того, чтобы сорваться и устроить скандал в ответ на любую незначительную мелочь.

Прошло уже почти два месяца. Долгие пятьдесят два дня — она считала, каждое утро просыпаясь с надеждой, что сегодня наконец-то услышит на улицах хорошие вести, — с тех пор, как она услышала, что магометане осадили Аскалон. Франки упрямо сопротивлялись, но даже Сабина, мало что смыслившая в военном деле, понимала: помощи им ждать было неоткуда. И почти не спала с тех пор, как пришла весть о начале осады, проводя ночи в молитвах и вновь и вновь прося, чтобы его не коснулась ни сабля, ни стрела.

— Мне вот любопытно, — продолжала Зейнаб, надкусывая красную апельсиновую дольку. — Как кафиры обходятся без рабов? Разве это не унизительно — заставлять свободных людей чистить лошадей на конюшне?

— Моя дорогая, — вмешалась мать с тонкой полуулыбкой, — ты ни разу в жизни не была на конюшне. Откуда тебе знать, насколько утомительна работа конюхов?

— Но я подумала, вдруг Джалила захочет поведать нам об этом?

Что ж, отец предупреждал, что так будет. Не найдет вероотступница покоя в доме, полном благочестивых магометан. Покоя, впрочем, Сабина и не искала. В тихой гавани, где можно было переждать разразившуюся над Святой Землей бурю, нуждалась не она.

— Твоей сестры не было с нами долгие годы, Зейнаб. Да и теперь она нечасто радует меня беседой. Неужто ты не…?

— Эта блудница, — перебила Зейнаб, не скрывая своего презрения, — мне сестра лишь наполовину. И я не ждала иного от той, в чьих жилах течет порченая греческая кровь.

Мать побелела от обиды, сделавшись лицом одного цвета с наброшенным на ее волосы шелковым покрывалом, а Сабина подняла уголки губ в льстивой улыбке. За мать, неповинную в грехах дочери-отступницы, следовало заступиться.

— Как ты жестока, Зейнаб. А ведь я всегда брала с тебя пример.

Сестра даже задохнулась от возмущения. Сравнить ее, такую благочестивую и достойную, со служанкой прокаженного и любовницей презренного храмовника, худшего из кафиров, что она могла выбрать? Немыслимо!

— Я достойная жена и мать восьмерых детей!

— И скольких из них ты родила от иудея?

Зейнаб, в отличие от матери, не побелела, а почернела. И вцепилась бы мерзавке в волосы — которые Сабина покрывала платком, лишь входя в магометанский квартал, — но справедливому отмщению помешал топот ног по петляющей в саду дорожке.

— Вы слышали?! Слышали?! На улицах только об этом и говорят!

— Говорят о чем? — спросила Сабина, поворачиваясь к встрепанному младшему брату — родившемуся уже после ее побега и относившемуся к новообретенной сестре, словно к диковинной зверушке, красивой, но не слишком интересной, — и Мурад остановился перед самым столиком с фруктами и бокалами шербета, едва не уронив его на землю.

— Султан Салах ад-Дин захватил Аскалон!

Сабина оцепенела. Воздух — вдох, что она успела сделать за мгновение до того, как брат заговорил, — застыл у нее в горле, и голос Мурада, восторженно пересказывающий наполнившие город слухи, доносился до нее словно издалека. В одно мгновение она оказалась за многие мили от беспечного Иерусалима, столь близкого и вместе с тем столь далекого от бушевавшей где-то у побережья войны, и вновь стояла в огне и дыму на стене осажденного Керака.

Она знала — в Аскалоне было страшнее. Слышала разговоры — пусть это были лишь слухи, искаженные дюжиной пересказов — о том, как ее единоверцы бесстрашно сражались за каждый дюйм аскалонских улиц, пока магометане не загнали их в угол. И молилась, почти не поднимаясь с колен в ночные часы, в надежде, что это убережет его от беды. Ради чего? Чтобы услышать, как он оказался в еще большей опасности, чем был прежде? В бою, в этом лязге клинков и свисте стрел, многое решала случайность. Но как ему защитить себя теперь, когда его лишили оружия?

Сабина не помнила, как поднялась на ноги. Зейнаб что-то говорила — радовалась, верно, что на невольничьих рынках будет еще больше рабов-франков, — мать протянула руку, но Сабина стряхнула ее пальцы и направилась в дом деревянной походкой, пытаясь — и сама понимая, как это глупо — держать спину прямо. Вошла в знакомые с детства комнаты и спросила, не узнавая собственный голос:

— Ты возьмешь Элеонору в свой дом?

Отец не спросил, почему она вздумала попросить его об этом лишь теперь — быть может, уже знал об очередном поражении неверных, но не хотел говорить ей, — и коротко кивнул. Сабина повернулась, чтобы уйти — ей хотелось лишь забиться в угол и рыдать от чувства неизвестности и безысходности, — но отец остановил ее, подняв морщинистую руку.

— Не покидай города.

— Что? — не поняла Сабина, чувствуя, что моргает слишком часто и выдает себя уже этим — показывает слабость, зная, сколь многие в этом доме едва ли не ненавидят ее и будут рады видеть ее отчаяние, — и отцу пришлось объяснить:

— Ты не поможешь ему, Джалила. Если он в плену, то ты ничего не сможешь сделать в одиночку. Он выберется из Аскалона и без твоей помощи. Если сумеет, — безжалостно добавил отец прежде, чем она успела воспрянуть и понадеяться, что напрасно ожидает худшего. — Но и за стенами Аскалона ты будешь для него лишь обузой. Сейчас ты можешь только ждать. Он сам придет к тебе, если в Иерусалиме станет слишком опасно для неверных.

Сабина знала, что отец прав. Она не обучена владеть мечом, не сумеет даже зарядить арбалета, и она в половину не так вынослива, как рыцари Ордена, годами сражавшиеся под палящим солнцем в своих длинных тяжелых кольчугах. Она слишком слаба и совсем не годится для того, чтобы кого-то спасать. Ее единственное оружие — молитвы.

Боже, я молю лишь об одном. Защити тех, кого я люблю.

========== Глава пятьдесят третья ==========

Небо затянуло тучами до самой линии горизонта, сливавшейся по цвету с буро-рыжими холмами вдали. Тракт петлял между ними, извиваясь, словно змея в серой чешуе, и идущим по нему людям — измученным голодом и жаждой, с трудом переставляющим ноги после стольких дней пути, — мерещилось, будто они уже умерли и теперь бредут по бескрайней серой равнине Чистилища. Раз за разом проходя по одним и тем же виткам дороги, ступая по своим собственным следам, уже оставленным в прибитой дождем пыли.

Идя в никуда.

Веревки натирали руки, промозглый ветер пронизывал до костей, и грязная — заскорузлая от крови и пота, покрытая пылью и гарью — одежда совсем не защищала от холода. Прошлой ночью один из стариков надрывно кашлял и задыхался до самого рассвета, а с первыми лучами солнца наконец испустил дух.

— Они пытаются нас убить, — глухо сказал Жослен, когда их заставили рыть могилу голыми руками, и тоже зашелся сухим кашлем. — Потому и отправили в Дамаск, а не в Египет. Чем больше умрет в пути, тем меньше шансов, что однажды нас выкупят из рабства и мы вновь возьмемся за мечи.