«Больно» - пожаловалась она, переодеваясь.

«Ты же любишь боль?»

Она скривила рожицу мужу в ответ, подавив желание в очередной раз послать его куда-нибудь подальше. Но не стоило злить зверя, пока он пребывал в хорошем расположении духа, взъерошенный, как мартовский кот, чтобы он не накинулся на подвернувшегося под руку По.

Когда Рей оказалась готова выйти из комнаты и хоть немного привела себя в порядок, француза за дверью уже и след простыл. Она воспользовалась случаем и еще немного пригладила растрепавшиеся волосы, заметив свое отражение в небольшом зеркальце в мозаичной рамке, перед тем, как отправиться на его поиски. Хорошая разрядка и на ее настроении сказалась в лучшую сторону – все происходящее в стенах этого проклятого дома по-прежнему казалось крайне абсурдным, но уже куда более забавным, чем трагичным. Рей отметила, что с момента их приезда, все здесь только и делают, что бегают, орут друг на друга и выясняют отношения, вместо того, чтобы спокойно готовиться проводить Констанс в ее новую замужнюю взрослую жизнь. Если ей, конечно, еще есть с кем туда отправиться и Женевьева не выпила всю кровь у бедного русского князя.

По нашелся сам собой – он заводил мотор своего «альфа-ромео», сжимая в зубах пылящую на его пижонский льняной костюм сигарету. Рей не придумала ничего лучше, чем усесться рядом с ним на пассажирское сидение.

- Ты в порядке? – буднично поинтересовался он, стараясь смотреть в ее сторону незаметно, только через зеркало заднего вида.

- Да, прости, я спала, - брякнула Рей и тут же снова прикусила губу, пожалев о сказанном и ощутив во рту вкус собственной только запекшейся крови от предыдущего ранения. Ну, конечно, не сложно было догадаться, что в комнате она была не одна.

- В середине дня? – нахмурился француз, но все-таки решил не вдаваться в подробности, - хорошо, что ты здесь. Хотя бы попрощаемся. Я решил уехать.

- Почему? – растерялась Рей. И вдруг ей стало чудовищно стыдно, вот именно в это самое мгновение, настолько сильно, что захотелось провалиться под землю. Черт. Он ведь стоял под дверью и ждал ее, чтобы о чем-то серьезно поговорить, пока она валялась там растекаясь по одеялу с раздвинутыми ногами и думала, какая же она, черт возьми, замечательная, раз все вокруг ее хотят. Он все-таки был ее другом. Они прошли вместе огонь и воду. Он безвозмездно приютил их с Финном, когда они были едва знакомы. Он утешал ее, когда она пыталась утопиться, вытащив на берег, дурочку, которая полезла в воду, даже толком не научившись плавать, наглоталась морской соли, и выбивал из ее легких остатки жидкости. Он утешал ее на своем плече. Он нашел ее, да, именно он, на полу опустевшей парижской квартиры, когда весь город ликовал и праздновал победу, а она забилась в темный угол, словно испуганный зверек. Он стирал слезы с ее щек. Он понимал ее, насколько это было в его силах. Он озаботился тем, чтобы после войны ей не пришлось воровать или торговать собой, чтобы не оказаться снова на улице. Он…

Когда она успела стать такой жестокой? Когда связалась с монстром? Или раньше? Или была всегда? Или все-таки люди не врут, когда говорят «с волком жить, по волчьи выть». Только вроде как волк смотрел на нее глазами побитой собаки, а ей нравилось втыкать в его сердце иголки. Но он – заслужил. А По – нет. И капля ее жестокости по отношению к нему не могла быть оправдана.

По повернулся к ней и, судя по его взгляду, тоже думал о чем-то крайне невеселом.

- Эх, змейка, - вздохнул пилот, барабаня пальцами по рулю, словно вспоминая какой-то знакомый ему, но давно забытый ритм, - все очень сложно.

- Я не глупая, - обиженно сказала Рей и надулась, - попробуй мне объяснить.

- Ты не глупая, - подтвердил По и нежно, почти по-братски потрепал ее по щеке, - а еще ты очень смелая и сильная. Я не такой. Мне не пришлось и половины пережить того, с чем ты справилась. Я слабый, потому что не могу уважать твой выбор. И не могу видеть тебя с кем, кто…

Он замолчал, потупился себе под ноги и стряхнул пепел с сигареты. В уголках его глаз собрались морщинки, но не из-за спрятанной улыбки, как обычно, а от того, как он хмурился, пытаясь оставаться невозмутимым.

- Говори, - зачем-то попросила Рей.

- С тем, кто тебя не достоин, - все-таки закончил По, и тяжело вздохнул, - но я тем более. Я рад, что мне посчастливилось знать тебя…

- Нет-нет-нет, - забормотала она, бешено мотая головой так, что волосы хлестнули ее по щекам, - не вздумай сбежать и спрятаться там за океаном. Не вздумай… Нет, По! Не бросай меня.

Француз грустно улыбнулся и потянулся мимо нее в бардачок, Рей напряглась, но он всего лишь искал солнцезащитные очки, чтобы натянуть их на римский нос с горбинкой. Рей так и не поняла, почему такие носы называют римскими, но это запомнилось ей, когда в юности сам пилот сказал ей об этом, не без гордости в голосе.

И что он собирается делать? Вытряхнет ее из машины и умчится? Нет, Рей не готова была так просто сдаваться, хотя была уверена в том, что это будет самым разумным поступком француза за все то время, что они были знакомы. Самым разумным для него. Для нее… Она не виделась с ним годами, но всегда чувствовала, что он где-то есть. Что он будет оставаться ее другом и боевым товарищем. Но отпустить его сейчас означало потерять навсегда. Отпустить… Как Рудольфа. Как одного из тех людей, которым куда лучше жилось без нее.

Рей с трудом нашла в себе силы, чтобы открыть дверцу машины и выйти, но захлопнув ее, все еще продолжала стоять, нагнувшись, у опущенного стекла.

- Будь счастлива, змейка, - прошептал По, - если это твое счастье. И… - он позволил себе длинную, почти театральную паузу, - позаботься о мальчике. Кайдел очень ошиблась на счет него…

- Кайдел? – растерянно переспросила Рей, но мотор автомобиля уже взревел, и ее обдало горячими парами двигателя и облаком поднятой колесами пыли.

Кайдел?

Рей бросилась следом за автомобилем, но По, даже не смотрел в ее сторону, с ревом выжимая в пол педаль газа. Старенький «альфа-Ромео» огласил тихую округу непривычно истеричным визгом шин.

- Кайдел, - зачем-то повторила Рей, испытывая одновременно и скорбь и негодование на По, похитившего предназначавшуюся ей разгадку очередной тайны.

Женевьева сидела на скалистом утесе и завывала, как белуга. Впрочем, эта фигура речи всегда казалась Рей чрезвычайно странной – однажды она узнала, что белуга – это рыба, а все, что она знала о рыбах, не встречавшись с ними никогда в пустыне, это то, что рыбы всегда молчат. Ну и каковы они на вкус, если перепадала удача полакомиться морепродуктами. Вероятно, для ситуации скорее подходил образ воющей волчицы или взбешенной, больной верблюдицы. В любом случае, Женевьева издавала совершенно жуткие звуки и раскачивалась из стороны в сторону.

Рей тихо присела рядом с дочерью и приобняла девочку за плечи. На удивление, Жени не подняла истерику по поводу того, что мать бесцеремонно нарушила ее личное пространство. Она была занята своей личной драмой, продолжая упрямо горланить на все побережье и заливаясь крупными бусинами слез.

- Боже мой, милая, что стряслось? – не выдержала Рей через какое-то время, когда поняла, что ее барабанные перепонки сейчас попросту лопнут, находясь в опасной близости от источника звука. В действительности, ей и самой хотелось обнимать свои коленки, сидя на колючих зарослях высушенной солнцем травы, и выть.

Женевьева издала еще одну оглушительную, заливистую трель и наконец-то угомонилась. Вселенская скорбь в ее темных глазах быстро сменилась яростью мстительной эринии.

- Андре сказал, что не женится на мне, - заявила она. Рей чуть не подавилась смешком, вспомнив, что обсуждая переживания девочки нужно быть серьезной. Потешаться над ней было бы непедагогично.

- Да, дорогая, - подтвердила она, как могла серьезно, - потому что он женится на Констанс.

- Но Констанс целовалась с другим мужиком, я видела! – принялась горячо спорить девочка.