Наташа нерешительно потянула на себя дверь и зашла внутрь. Сколько раз она бегала по этим ступенькам, открывала эту дверь… И на этих ступеньках Ярослав обнимал её в такой же холодный промозглый день, и ей было так тепло в его объятиях! А сейчас по спине Наташи пробежал леденящий холодок страха.

Первой, кого Наташа увидела, была Тамара, деловито что-то объясняющая по телефону кому-то явно очень настойчивому, судя по повышенному тону медсестры. Наташа слегка улыбнулась. Ничего не поменялось… Из буфета всё так же пахнет свежими булочками, Мила всё так же пасётся возле буфета, изображая видимость бурной деятельности. Не выдержав, Наташа фыркнула. Мила тут же подняла голову, готовясь дать отпор, и внезапно её глаза округлились.

- Н-н-наталья Андреевна… – пролепетала она, едва не выронив надкушенный пирожок. – Это вы?!

- Это я, – тихо ответила Наташа. Словно в замедленной съёмке, она видела, как к ней бежит Тамара, как на неё набросилась с объятиями Мила и сразу же отступила, впрочем, успев оставить на её одежде жирный отпечаток пирожка с мясом. Потом были знакомые коридоры, кто-то здоровался с ней, кто-то даже успел пожать ей руку, но Наташа впоследствии так и не вспомнила, кто это был. Её мысли были заняты лишь одним: как встретит её Ярик? И встретит ли? Может, он сейчас на операции? Или на планёрке…

Наташа медленно потянула на себя дверь ординаторской, услышав за спиной сдавленный вздох Тамары, и шагнула вперёд.

- Наташа… – голос Риты на секунду привёл её в чувство. Наташа оглядела ординаторскую. Все в сборе… Почти все. И тут же она почувствовала на себе взгляд, от которого по коже побежали мурашки. Медленно повернувшись, Наташа увидела Ярослава. Невольно она сделала шаг к нему и замерла. Они молча смотрели друг на друга, не замечая никого.

- У меня теперь нет ничего, – тихо сказала Наташа, не сводя взгляда с таких родных серых глаз. – Ни должности, ни денег, ни вещей, кроме тех, что в этой сумке. И дорога в Штаты для меня теперь закрыта. И я…

Она не договорила, понимая, что не может продолжать, иначе просто разрыдается прямо здесь, на глазах у всех. Вместо ответа Ярослав шагнул к ней и протянул какой-то конверт. Наташа непонимающе взглянула на него.

- Открой, – тихо сказал Ярослав. Она открыла. Её взгляд моментально выхватил два слова: «Киев – Бостон». Наташа вскинула неверящий взгляд на Ярослава.

- Что… Ты… Ты хотел… – она не могла закончить ни одну фразу, и конверт в её руках задрожал.

- Я. Я хотел, – так же тихо сказал Ярослав. – И потратил на него и на визу все деньги, свои и Ирины. Так что у меня теперь тоже нет ничего, кроме этого билета и обратного.

Наташа молча смотрела на него, чувствуя, как глаза застилает пелена слёз. Все страхи, все мысли растворились в этих слезах и в его напряжённом взгляде, в котором читался сумасшедший круговорот смятения, растерянности, недоверия, надежды и… любви.

Наташа сделала ещё один шаг вперёд, и в тот же момент Ярик тоже шагнул ей навстречу. Наташа почувствовала, как его руки легли на её плечи, коснулись волос, пробежались кончиками пальцев по лицу.

- Это правда ты? – прошептал Ярослав, не сводя глаз с её лица.

- Это правда я… – выдохнула Наташа и, не выдержав, порывисто прильнула к нему и замерла, почувствовав, как его руки крепко прижали её к груди. Неизвестно, сколько они так простояли – минуту, час, вечность… Наташа закрыла глаза, чувствуя, как пальцы Ярослава мягко перебирают её волосы, а губы касаются её кожи почти невесомо, но так нежно…

- Прости… – выдохнула она и услышала тихое:

- Простил…

Коллеги молча смотрели на них, не решаясь вмешаться, хотя Максим пару раз порывался что-то сказать. Он встал, одёрнув халат и нервно сжимая и разжимая пальцы. Голова от резкого движения отозвалась болью. Максим поморщился и отошёл к окну, пытаясь нащупать в кармане блистер с таблетками. Его взгляд упал вниз, на больничный двор, и внезапно Красовский застыл. Его рука судорожно сжала блистер, не замечая, что он врезался в кожу.

- Максим? – Рустам заметил, что с Красовским что-то не так. – Всё в порядке?

Но Максим не услышал его. Он рванул ворот рубашки, пытаясь вдохнуть и не сводя глаз с того, кто только что вышел из чёрной машины, так хорошо знакомой каждому, кто работал в центральной больнице.

Рустам поднялся и быстрым шагом подошёл к нему.

- Максим, что… – быстрый взгляд в окно, и Рустам выдохнул: – Не может быть!

Внезапно Красовский сорвался с места и, оттолкнув Тамару, промчался по коридору, выбив из рук проходящей мимо санитарки ведро с водой. Ударил по кнопке лифта и, не дожидаясь его, понёсся вниз по лестнице. Кто-то что-то крикнул ему вслед, но Максим ничего не слышал из-за нарастающего шума в ушах. Выход, где этот чёртов выход?! Рванув дверь, Максим вылетел на улицу и резко остановился на самом краю ступенек, едва не полетев вниз, поскользнувшись на мокрой плитке. Его взгляд был прикован к одному единственному человеку, который стоял спиной к нему, о чём-то разговаривая с главврачом и Началовым. Чувствуя, как слабеют ноги, Максим шагнул вниз по ступенькам. Владимир Петрович первым заметил его и что-то поспешно сказал главврачу. Тот оглянулся, и вместе с ним оглянулся и человек в чёрном пальто с рукой на перевязи.

- Надо было его предупредить, подготовить… – растерянно пробормотал Евгений, машинально хлопая себя по карманам пальто в поисках сигарет, забыв, что решил бросить курить. Но его уже никто не слушал.

Кирилл Евгеньевич медленно шагнул навстречу сыну. Максим остановился, вглядываясь в его постаревшее уставшее лицо, на котором добавилось морщин, в белый бинт, ярко выделявшийся на фоне черного пальто…

- Папа… – одними губами произнёс он, и тут же из его груди вырвался отчаянный крик: – Папа!!!

Он бросился навстречу отцу, забыв, что он завотделением, что он взрослый мужчина, которому не положено рыдать, как пацану. А Кирилл Евгеньевич судорожно обнимал сына здоровой рукой, и по его щеке впервые за много лет поползла слеза. Он думал, что уже забыл, как это – чувствовать, страдать, плакать… Его должности, его окружение сделали его бесчувственным чиновником, который забыл о семье, о сыне… Но за эти годы всё изменилось. Когда-то Кирилл думал, что его сын – лишь марионетка в его руках, удобная кукла, которой легко можно манипулировать в своих целях. Но Максим вырвался из рук своего кукловода, и с каждым годом Кирилл понимал всё больше – сын неподвластен ему, а кроме того, он всё больше подчинял себе самого Кирилла. И в какой-то миг стена, которую Красовский-старший воздвиг между собой и сыном, разрушилась. Разрушилась для того, чтобы на её обломках выросли новые чувства, полузабытые, непривычные… И прежде всего – чувство гордости за сына, за его силу, прежде всего внутреннюю. И Кириллу было тяжело принять то решение, которое могло сломать Максима и в то же время освободить его от тех пут, в которые попал сам Кирилл.

- Максимка… Сынок… Прости, сын… Так надо было… Прости… – шептал он севшим голосом, обнимая сына. Главврач и Началов стояли молча, не решаясь нарушить этот миг.

- Я сказал ему, что нужно пару дней подождать… И всё прояснится, – негромко сказал Евгений. Владимир Петрович слегка усмехнулся.

- Пару дней… – вздохнул он. – Я Кирилла всю неделю еле сдерживал… Пусть будет так…

А Красовский-старший всё так же молча и крепко обнимал сына. Внезапно он почувствовал что-то неладное. Тело Максима странно обмякло, и Кирилл не смог его удержать одной рукой. Вместе с сыном он опустился в снег, пушистый белый снег, укрывший двор центральной больницы. Евгений и Владимир Петрович моментально оказались рядом, но Кирилл не замечал их, пытаясь дозваться до сына:

- Максим! Максим!!!

Его голос сорвался. Кирилл с ужасом увидел тонкую алую струйку, стекающую из носа Максима по его щеке и крупными каплями разбивавшуюся о белый халат, расползаясь по ткани яркими страшными пятнами. Несколько капель упало на снег, окрасив его в зловещий красный цвет.