Ах вот оно что. Весело. А я как раз передумал помирать. Но зато и «вспомнил», что случилось. Неужели хитрые и зловредные мозги в шоке способны вытворять такие финты? Не понравилось — и нате, будто ничего и не было. Страшно? Прячься в спасительную раковинку. Подлянкой подсунуть вдобавок невинный хлоп-хлоп ресницами и удивлённый обморок.

Для протокола: я лежу красивенный, дико оттраханный, с довольно-таки возбуждающим ощущением залапанной и поиметой задницы, словно в ней всё ещё кто-то есть или хочет её, рот немножко в сперме, и руки в ней же, и в горле саднит после… ну, не будем. И глаза не от сраного света, а от литра слёз щиплет. Я готов был вспороть ему кишки за насильное и неприятное, а потом два контрольных в голову — за то, что мне хотелось и хотелось, словно я животное, горячее и неуправляемое, рычащее от удовольствия, что его наконец обуздали и оседлали.

Я буквально лопаюсь от ярости, вне себя от жажды мести, от горя, от стыда, а он — валит! Валит, прежде чем его достанут и прикончат! Чёрт! Реджинальд, сука же какая хитрая, Вильнёв! И вина за его тупую внезапную смерть валится на меня! Да мне таким крутым махинациям и манипуляциям ещё учиться и учиться!

Хотя, отбросив всю шелуху с потрахушками и спермотоксикозом, я понимаю, что он — просто ещё один болван, сдохший почём зря и наверняка просравший скромное величие естественной смерти и шанс стать чем-то прекрасным на том свете.

— Увидеть Париж — и умереть, — бессвязно пробормотал я, вцепившись себе в волосы. Легче не становилось, но голова хотя бы соглашалась с моими доводами, а не орала, что я начинающий киллер, специализирующийся на половозрелых человечьих самцах. — И я тоже — чей-то Париж. А как насчёт моих напрасно просранных надежд и мечт? Мистер Смерть, тебе ведомо что-то кроме твоего жуткого рыбного промысла? И если я больше не хочу тебя — ты не заберёшь меня сейчас против моей воли?

Бездна промолчала, не признавая проигрыш, или из вредности повернулась ко мне жопой. Посчитал это знаком согласия. Отпустил свои патлы и заколотил кулаками по мосту. Я больше не шокирован и заторможенной куклой-заикой на допросе полиции не буду, выпустите меня уже отсюда!

Мост накренился — боком, чтоб я сразу сорвался, не съезжая долго по всей его поверхности.

— Да вы издеваетесь?! — я не записывался в парашютную секцию в Хайер-билдинг, как половина оборотней, и на батутах никогда не был ярым фанатом попрыгать, так что чувство свободного падения встретил с новыми слезами и желанием одновременно блевануть и обоссаться. — Сучьи вы потрохи! Смотри-и-итель?..

— Поймал, — пробасил псих, мимикрирующий под что угодно. И перебил — заткнул мой долгий вопль.

Я шмякнулся на его ладонь, шмякнулся мордой вниз и лежал, боясь не пересчитать поломанных косточек и умерших от натуги мочевых пузырей. Но посадка была мягкой, а штаны — сухими. Я поднялся на ноги, чуть провалившись подошвами в кожу, переступил через одну из хаотично нанесенных на неё борозд, линия жизни, судьбы или как они там называются…

И медленно, но очень качественно охуел.

От размеров.

Ладошка протянулась куда-то в бездну, я прошёл её поперёк за тринадцать шагов и начинал мерить вдоль, кисть руки уходила в сторону и вверх, и там, где переходила в локоть — терялась в непонятной дымке. Непонятной, потому что я не мог определить, какого она цвета.

— Ты смотритель? — я обхватил основание большого пальца, похожего на крепкий пень.

— И смотритель тоже, — добродушно подтвердил гигант.

— И ещё дракон, — зачем-то вспомнил я и пожалел, что когда теряешь рассудок — сам этого не заметишь, а россказням других не поверишь. — Заберёшь меня отсюда?

— Да. Хватит тянуть кота за яйца и прохлаждаться на пересадочной. Я попрошу аудиенцию у одного влиятельного чина и попробую обеспечить тебя зелёным коридором. Больше никаких проволочек, дешёвых фокусов, древней магии, тупых самоубийственных обожателей и другого потустороннего дерьма. Занимайся музыкой.

— А я ведь, как жертва и свидетель, всё равно считаюсь сильно пострадавшим? К психологу ходить заставят?

— Я им заставлю. Полиции не будет.

— Как это не будет?!

— Ты постараешься. Убедишь Виктора.

— Но студия, разбитое окно, погром, все улики?

— Очаруй его, очаруй настолько. Заткни голос совести и благоразумия. И уведи отсюда как можно скорее. Пакуйтесь и садитесь в шаттл до аэропорта. Пора вам в Америку.

— Очаровать?! Я голый и непотребный, выжатый и использованный! Он увидит худшую версию меня, а спасать его психику на пересадочной станции вы вряд ли станете и чистить от шока.

— Правильно, мы заморачиваемся и нянчимся только со своими. Но ты растёшь, ты почти вырос. Становишься умнее не по дням, а по часам. Придумай, что делать. Ты ведь играешь эту партию за белые фигуры на шахматной доске не ради победы, а во имя одного чёрного-чёрного ферзя. Жертвуй пешками, мухлюй, притворно поддавайся и отступай. Честно говоря, я уже на этом этапе взросления тебя своим врагам не пожелаю.

— Правда? — я раскраснелся, польщённый. И с визгом взлетел, подброшенный им вверх.

Следующее ощущение воистину можно было бы описать как мощный и отчётливый удар зубами об стену (до хера больно, и выбитые передние грустно ссыпаны в мусорную корзину), но это я всего лишь забрался обратно в родное, истомлённое трахом тело, и пережил ещё неприятный звон в ушах от сверхточного броска и попадания. С третьей попытки, без конца вздыхая и кряхтя, встал, постаравшись при этом не порезаться о битое оконное стекло, схватился за задницу, когда надумал разогнуться, и упал обратно. В таком виде меня обнаружил Виктор. Было очевидно, что он и другие ребята «обнаруживают» меня не в первый раз: знакомы с обстановкой, моим состоянием и сложившейся ситуацией, носились по студии туда-сюда (не удивлюсь, если по кругу и в панике), но почему-то не трогали меня. Побоялись? Сочли мёртвым?

Нет-нет, ядовитую улыбочку я себе сейчас в ответ на их трусость позволить не могу. Я жертва. Нет, я не жертва. Но и не охотник. Господи, зачем всё так сложно всегда?

Я сплюнул остатки невкусной слюны (смешанной с семенем мертвеца, ага, спокойно, не блюем) в бумажную салфетку, состроил несчастные, усталые, донельзя зарёванные глаза и подобрал подходящий тембр уныния, страдания и стоического смирения с судьбой в голосе:

— Это только моя вина. Прошу, пожалуйста, не нужно официальных разборок и лишних людей, — кашлянул, дополнительно вбирая в себя всю трагедию вселенной. — Синие мигалки фараонов в пути, да?

Вик неопределенно сдвинул брови и опустил руки, как человек, борющийся с течением, но неизбежно проигрывающий ему.

— Я никому ничего не скажу, — я выразительно посмотрел на себя. — Если, м, покойный не успел подписать никакие бумаги, то принят в группу он был на словах. То есть не принят. Забрёл сюда по ошибке. А нас — вас… — я сделал ударение, — здесь вообще не было. Никого. Все ушли за пиццей. Он ворвался, учинил разгром и спрыгнул. Пусть хозяева студии разбираются. Вы, поужинав, сразу в аэропорт поехали, сюда не возвращались.

— А ты? — это спросил Фабрис. И бля, опять я не заметил его сразу. Слился с разбросанными стульями, тремя из четырёх.

— Давайте отмоем, тут всего пару пятен, а тряпки выбросим. Где-то подальше отсюда бак для отходов найдём.

— А отпечатки? — напряженно напирал Фабрис. — И кое-что в ультрафиолете даже после уборки хорошо просвечивает. И не только то, о чём ты подумал.

И точно. Вонючая сперма. Какая же она въедливая! А ещё кровь, слюна, моча…

— Идея, — Дарин проснулся! Эффект его появления был сродни подзатыльнику, выписанному с размаху и исподтишка. Он одарил нас на удивление осмысленным взглядом. — Вы за пиццей ходили или что-то ещё принесли?

— Пармская ветчина, бреазола, грибы сушёные и паста, — ответил Фабрис. — А что?

— Давай ветчину.

Йевонде проотсутствовал время, нужное, чтоб подняться и спуститься на лифте, и вернулся с большим шелудивым псом.