Предатель Ашшур мог надёжно спрятать его тело. Или уничтожить. Но если он сглупил, то его глупость была просчитана заранее и угодна для продолжения Великого Делания. Иначе бы отец остановил заигравшегося сына и предостерёг. Или нет?
Прочь сомнения. Он в достаточной мере помнит и осознаёт себя, чтоб не обезуметь по второму кругу, но выбраться из бренности тела Реджинальда Вильнёва следует как можно скорее. Считанные часы сгорают, последняя возможность дотронуться до Мануэля человеческой рукой (и не рукой тоже) и ощутить более-менее чистое солёно-потное удовольствие от совокупления тает, а он всё ещё бездарно пуст и отвергнут, не придумал, как и чем соблазнить.
— Долго ещё прожигать во мне дырку будешь, лупатый придурок? Эй! Оглох, что ли? — белый удав толкнул его с видимой радостью. Малютка, заражённый скрытой тягой к насилию, или банально уставший получать от мира по башке, не давая сдачи. — Убирайся отсюда, а? Пока я добрый.
— Чего ты на меня так вызверился?
— Лишний ты потому что! И сильно приставучий козёл. Какого вонючего хера нанялся вообще играть? Меня чисто побесить хотел? Ну, тебе удалось! Я был специально приглашён на прослушивание, а ты как нарочно вклинился перед моим приходом. И посредника я не нашёл, и в паршивый отель заселился с опозданием, и группа вела себя так, будто перепутала меня с кем-то, будто наврали мне о приглашении, будто не ждали, не хотели… будто сглазил кто. Ничего об этом не хочешь рассказать, расфуфыренный сукин сын?
— Ругаешься, как сапожник, — упрекнул Вильнёв, не в состоянии защищаться — сексуально возбудительный малыш напирал на него, стоя вплотную, это принесло дополнительную болевую эрекцию сверх имевшейся. — Уши вянут.
— Ругаюсь как хочу. Настучу Виктору, что ты оборудование пришел своровать или поживиться баблом из общей кассы, или ещё какую ересь выдумаю, если не свалишь сам.
— Студия не его, была арендована в Париже на месяц. Сопру я — хозяева повесят кражу на него, как на ответственного. И ты опростоволосишься с дилетантской местью. Сверх того тут камеры всюду понатыканы, при сносном качестве звука и любой посредственной картинке даже обкуренному Дарину станет понятно, что ты шантажируешь меня и напраслину возводишь.
Мануэль резко отступил и в трагическом жесте возвел руки к потолку.
— Как мне тебя отсюда выгнать, пятое тележное колесо? Подскажи, и прекратим мучения для нас обоих! Если непонятно, то объясняю ровно один раз: я тупой и агрессивный подросток, возомнивший, что буду играть с великими для старта и взлёта моей головокружительной карьеры. Любого, вставшего на моем пути — убью, сгною, дерьмом накормлю и подставлю, порешу любыми способами. Виктор слишком добрый и считает, что твои грабли не будут в хозяйстве лишними, но ему просто надо выдать сочную бабу и затем хорошенько выспаться. Ты мешаешь мне сосредоточиться на музыке и предстоящих трудах, мешаешь восстановить ментальную связь с Фабрисом, мешаешь вникнуть в соль тура и в текущие нерешённые проблемы со сборами, чем невероятно бесишь. Мешаешь расслабиться, в конце-то концов! Сгинь!
— Чем бешу?
— Не знаю! Как прилип с пустыми разговорами в фойе, так и… короче. Сгинешь?
— Чем бешу?
— Не знаю я! Сги-и-инь!
Потеряв самообладание, он схватил Реджинальда за кромку джинсов вместе с вдетым туда широким ремнем. Потянул. На себя потянул, естественно — и не удержал, думая, что противник начнет отступать и упираться. Малыш был отброшен под собственным весом и весом навалившегося сверху крупного мужского тела к стене и на пол, мог сильно удариться затылком, но приземлил голову на вовремя подставленную ладонь француза.
— Чем бешу? — с завидным упрямством и спокойствием в голосе повторил Вильнёв, лежа на нем горячим трупом. Не двигался, чтоб не дразнить: для этого хватало его члена, на манер пистолета наставленного прямо в живот мальчишки.
Ману трижды мысленно выругался на группу, вменяемой половиной состава вышедшую за пиццей или какой-то ещё поздней жратвой, и на Дарина, безмятежно спавшего мордой в открытый кокаиновый пакет. Ситуация была крайне дурацкой, поза, в которую они упали — крайне возбуждающей, а причина — в… ненависти? Быстро разгорающейся. Наверное.
Оборотень раздражённо и крайне недружелюбно впился в ясные карие глаза и задался вопросом, как можно яростно и жестоко возненавидеть левого и ничем не примечательного типа, которого видишь впервые и знаешь чуть больше часа. Воспылать прямо-таки от души.
Ну да, омрачил немного радость первой встречи с DSI, соперник по гитаре, мудак носатый и наверняка хоть раз в жизни да пробовал лягушек. Но откуда столько отрицательных эмоций, злой страсти и желания причинить незнакомому мужчине боль? Ману пожевал себе губы, анализируя нехотя и поражаясь открытиям. Он ненавидит этого смуглого человека так, словно тот повинен в его несчастьях, в глубоких и пока не заживших порезах, нанесённых хаотично там и сям. Он необъяснимо хочет, чтобы Вильнёв и именно Вильнёв прочувствовал, как ему больно, всё ещё саднит и жжётся: состояние ухудшилось, едва невидимый псих-сопровождающий простился с ним у входа в студию.
Он хочет ударить Вильнёва по лицу. И по шее можно.
Он хочет…
— Переспи со мной. И я уйду, — сказал Вильнёв просто и без всякого выражения.
— Ты вконец оборзел, придурок небритый, — ответил Санктери-младший, тоже без выражения, опешив от шока наносекундой позже. Шевельнул ногами, пережатыми при падении чьими-то другими ногами. Реджинальд приподнялся и широко развёл свои бёдра. Ману высвободился и удобно лёг между ними. Подождал, пока эти бёдра сомкнутся вокруг него. Зло улыбнулся, и не думая соглашаться — и не догадываясь, что улыбается сладко и похотливо. Просто ему нравилась игра в поддавки. Нравилось… как пахнет этот человек. Лежать под ним было хотя бы не противно. После больного Верта, равнодушного Мике и немытого Фабриса — да, этот образчик двуногих Постоянных ему по душе.
— Побриться?
— Не умничай. И придумай другую причину свалить отсюда раз и навсегда.
— Ты хотел, чтоб я подсказал, как меня выгнать, дружок. Я подсказал. Тебе решать.
— То есть я сейчас возьму и поверю, что ты серьезно?
— Потрахайся со мной. Дай мне кончить в тебя. Сам кончи в мой рот, — Вильнёв с наслаждением протянул каждое слово. — И даю обещание, затем я вышвыриваюсь — как был, в том, в чём буду одет или раздет во время секса. Сразу. Не попрощавшись с группой, не стерев с себя семя, пулей вылетаю в лифт.
— А не пошёл бы ты в пешее эротическое путешествие вон с той валторной в заднице, — Ману указал на внушительный музыкальный инструмент в звукоизолированном пузыре студии. Без прежней злобы, кстати. Он был смущён и озадачен. До этого только Демон откровенно выражал свои мысли о… И то! Он не выражал — так и не выговорил вслух. А этот, этот, блядь! Наглый и пошлый, как… Ману в глухом безъязыком протесте помотал головой, не придумав подходящий эпитет.
Реджинальд пожал плечами. Не спорил, от пешего путешествия не отказывался.
Они полежали в молчании. Один на другом, с руками, сплетенными в замки.
Поза не менялась. Стояк не опадал. Ману ждал.
Но итальянцы с пиццей не возвращались.
За окнами смеркалось. В студии автоматически зажёгся свет.
Дарин спал. Начал во сне похрапывать.
Ману обнаружил в маслянисто-чёрной шевелюре Вильнёва седые волоски. Сцепленные пальцы четырёх рук взмокли и высохли — как были, не разжимаясь.
Никто не желал уступать. Поза конкретно надоела недосказанностью.
— Я тебе нравлюсь, — снова подал голос француз.
— Убеждай себя в этом дальше, — с видом отпетой вредины отпарировал оборотень. Чуть не задремал, поддавшись дурному примеру Йевонде, но мгновенно собрался.
— Тогда почему я тебя бешу?
— Да откуда я знаю. Морда у тебя кирпича просит. Так бывает. Не повезло.
— Морда? Хочешь в неё поцеловать?
— Сходи на хер. Чёрт, ты там уже был.
Ману вздохнул. Получалось странно. Человек совершенно точно манил его, а не отталкивал. Но разве он может сдаться? Он поклялся вручить своё тело для секса Демону — или никому. Не важно, узнает кто-то о своеобразной измене или нет. Он сам, сам будет знать. И возненавидит себя за поломанную клятву. Будет недостоин войти в спальню киллера когда-нибудь позже. Да лучше он сто раз сдохнет, чем опустится до близости с какими-то сраными людишками и потеряет последнее самоуважение.
