— Специальные агенты — Краузе и Марроне, — к вашим услугам.

Немец и итальянец? У ЦРУ есть чувство юмора. Ополовиненное, правда: рожи у обоих американские — протокольные, самодовольные, аж лоснятся.

Я достал сигарету, поднёс ко рту, покатал между пальцев и убрал за ухо. Не подкурю, не при них: без зажигалки, протягивая огненную нить между большим и указательным пальцами. Ещё решат, что фокусник. А я и так им эксцентричным клоуном кажусь, вроде Джокера, но без устрашающе растёкшегося до ушей грима.

— Давайте без долгих реверансов. Меня вежливо попросили — я пришёл, — я говорил, а они глазели на мои оголённые плечи и торс. Одет я был, допустим, как с витрины удовольствий, прямиком из красного квартала, то есть именно так я был раздет — Ангелом. Возлюбленному брату хотелось, чтобы я напоминал вкусный леденец, а не древний артефакт, начинённый штаммом смертельно опасного вируса.

Мне ответил Марроне:

— По тем жалким крохам, что нам удалось собрать о вашей донельзя засекреченной личности, мистер Инститорис, вы представляете серьёзную угрозу для национальной безопасности.

Я пришел сюда зевать от скуки? Но я должен вежливо подыгрывать, я обещал мастеру.

— Поэтому в ваших интересах заключить со мной союз, господа.

— Наше начальство считает, что вас лучше устранить.

— Можете попробовать. Отдайте команду снайперам.

— Вы разве не хотите переговоров?

— А вы хотите застрять тут до утра и разочаровать начальство преступной инициативой? Я жду приказа. Я хочу его. Откройте по мне огонь.

Итальянец потёр переносицу и в нерешительности обернулся к коллеге. Краузе шокирован моим поведением не был или слабо — и тронул закрученный пружиной проводок переговорного устройства в ухе. Но мне для забавы хватило и недоумённо-безразличного выражения его лица: дескать, чего ещё-то ждём, решим проблему здесь и сейчас, и как можно быстрее, раз такая удача выпала.

За довольно короткую и полную инопланетных неприятностей жизнь в меня стреляли десятки раз. Снаряды разного калибра и материала застревали всюду: от бедренных костей до роговицы. А сегодня мне некрасиво попали в затылок и между лопаток. Стрелять в спину — трусливо и подло даже по меркам необъявленной войны, но для этих непуганых дурачков все средства были хороши.

Памятуя дальнейшие инструкции Хэлла, я накренился, широко распахивая глаза, и элегантно улёгся лицом вниз. Песок звучно захрустел на зубах, я съел несколько солёных крупинок. И приготовился слушать Мать.

— Это было ну слишком легко, — неуверенно сказал Марроне. Он озирался, беспрестанно взмахивая руками, будто отбиваясь от невидимых врагов. — Подождём? Его команда может прятаться в море с аквалангами. Или за теми скалами на отмели.

— Вряд ли они приходили или придут. Мы обшаривали побережье тепловизорами, тут никого в радиусе полумили, одни крабы и устрицы.

— И всё-таки он был прославленным преступником, поп-иконой. Как можно было так глупо попасться?

— На голову нельзя надеть бронежилет, Флавио, — Краузе встал рядом с моей неподвижно распластанной по песку и ракушкам левой рукой. Я сам ничего не делал, да и делать особо не хотел, но из подушечек пальцев вытянулись блестящие ниточки тьмы, нанизываемые одна на одну в тонкую чёрную вуаль. Ощупав начищенные ботинки немца, они расстелились дальше, изучили подошвы итальянца, но быстро вернулись — Краузе им понравился больше.

Когда агент упал, песок, управляемый частицами Матери, поднялся по его трясущемуся телу до поясницы и закружился мини-смерчем. Несколько ракушечных обломков вонзились острыми краями в аляповатый галстук, прорезали его вместе с рубашкой и продолжили движение дальше — под кожу. Краузе истошно заорал или даже завыл: надо признать, давненько никто так громко, отчаянно и мясораздирающе не подвывал, просеиваемый на части, как через лезвийно-песочное сито. Слушать было сущее наслаждение. Но недолгое — пару-тройку минут, и вместо человека по пляжу развеялась мелкая кровавая пыль и желтоватая костная мука. Костюм агента бесформенной кучкой лежал на запачканных мясными лохмотьями ботинках. Как же они меня бесили, пока сияли чистотой. Уже не бесят.

Я поднялся, и немногочисленные налипшие песчинки сами почтительно стряхнулись с голой кожи. Нашел Марроне в метре от «останков» коллеги: бежать он хотел, само собой, как тут не захотеть — но не смог, врос в пляж.

— Вы очень правы, Флавио, — теперь я мог жечь сигареты в свое удовольствие любым способом. Глубоко вздохнул пламенем, окрасив в зелёный и синий цвета, в тон ночной океанской волны. — Мишень вам попалась не рядовая и не легкомысленная. Хотите, дам ещё один шанс? Попробуйте, избавьтесь от меня. Если не хватит всей прихваченной сегодня взрывчатки — запросите у Белого дома атомную бомбу. Сбросьте на Гавайи, вам ведь не жалко по такому праздничному случаю?

— Вам обязательно было убивать Стефана? — тихо-тихо спросил Марроне, и короткие чёрные волоски на его висках засеребрились сединой.

— Нет, — я гибко выгнулся, с любопытством разыскивая в его глазах слепую и тупую ярость человека, не признавшего поражение, но нашёл только спешно задавленное горе, недоверчивый шок и настороженное ожидание новой беды. Пожалуй, мне нравится весь набор. Он умнее, чем требовалось от агента его уровня. — Хотел наглядно дать понять, с чем вы имеете дело. И повторить, что я не враг. Вы можете взять меня в союзники.

— На ваших условиях.

— Естественно.

— Моё начальство…

— …не пойдёт на это, я совершенно согласен. Забудьте о них, Флавио. Их тут нет, есть вы и я. Я диктую, а вы слушаете. Только вы и я. Смогите договориться со мной так, как не сможет никто другой. Убедите меня. А дирекцию вашего управления я возьму на себя. Позже.

— Перебьёте всех этим своим новейшим оружием?

— Нет, зачем. Сделаю так, чтобы вас послушали. Поторопитесь, пока мне интересно.

— Кто вы и что вам нужно?

— Скучно, Флавио, скучно. Ищите подход к неизвестной и смертельно опасной силе иначе, проявите фантазию.

— Да вы развлекаетесь! Убивая и… убивая! — он всплеснул руками. — Вы сумасшедший.

— Безусловно, я развлекаюсь. Но не как сумасшедший. Сосредоточьтесь, экстренная ситуация требует экстренного раскрытия талантов, о которых вы сами не подозревали. Верьте, они у вас есть.

— Если… Господи, если вы ненавидите определенный сорт людей…

— Не ненавижу.

— Если вы недолюбливаете?..

— Да, продолжайте.

— Если вы можете быть полезны с точки зрения вопросов тотального уничтожения отдельных групп людей, неугодных на территориях определённых заинтересованных государств, и если ваши вкусы экзекутора поспособствуют снижению популяции именно того населения, которое не дает изгнать толерантность…

— Мне необязательно убивать всех. Казним вместе каждого десятого — пакистанца, китайца, индуса, латиноса, негра, араба-мусульманина, мормона или адвентиста седьмого дня. Всякого, кто не понравится мне и молчаливо не будет одобрен вами. Девять остальных, родичей или соседей, устрашатся и уедут сами. Вы ведь проповедуете гуманность, а я не настолько ненасытен в своей жажде крови, чтобы устраивать загадочный массовый геноцид, не расследованный и не объяснённый властями впоследствии.

— Союз с вами будет неофициальным сотрудничеством с леворадикальной силой.

— Вы боитесь замарать руки?

— Нет, мистер Инститорис. Пусть те, кто послали меня, спят плохо в своих дворцах и золочёных альковах.

— А вы?

— А я дивлюсь вам. Вы подпишетесь на самую грязную работёнку.

— Мир захлебнулся бы в собственном дерьме и смраде без санитаров и мусорщиков. Кто-то должен это делать.

— Но почему вы?! Вы же… вы… не тот, который… — Флавио стоял на четвереньках у моих ног, тяжело дыша. Мелкие сосуды в его карих глазах полопались, он часто моргал. Если бы Тьма умела смеяться, раскаты хохота сотрясли и заставили бы осыпаться звёздными щепками все заботливо окутанные Ею миры.

— Не похож на грязного ассенизатора? Вы добились моего расположения — всё, не пробуйте копать глубже. Союз скреплён уже пролившейся на этот пляж кровью, никаких новых реверансов, езжайте восвояси.