Дарин выпил всего одну бутылку содовой, плюс одну на себя разбрызгал, в то время как остальные участники группы опустошили два полных ящика, и для сохранения жёсткого заводного ритма до конца выступления им требовалось ещё столько же.
Толпа бесновалась в экстазе. Виктор поджигал их выкриками в паузах между песнями ещё больше. Его красивые парни разделись наполовину, не специально, ведь они горели на работе, а содовая с пивом плоховато тушили пожар. Ману тоже скинул рубашку, волосы растрепались от бега и прыжков, освободились от сковывающих проводов и облепили его слегка вспотевший торс. Пот с остальных лился ручьем. Кроме Дарина. Его кокаинистые ноздри хранили очередную тайну — о выпитой воде и замедленном теплообмене.
— Я тебя люблю, — беззвучно сказал ему Мануэль, доиграв своё дубль-соло в Lost.
— Перерыв, — ответил басист, тоже одними губами. И был прав.
Когда Lost закончилась, все без исключения прожекторы погасли, отрезая сцену от зала, а Вик скомандовал:
— Выдохни и сгоняй в туалет. Остальным не говорю, они знают, что надо делать. Чиби объявит специального гостя. Самое время найти в этом бедламе твою вторую гитару-скрипку.
— Её Эмили принесёт. Отдаст мне прямо в руки. Если нащупает их в темноте, конечно.
— О, она тебя нащупает, — невинно заметил Дарин под дружные смешки. Он всё-таки был несносным. Но Ману зря переживал о его откровенности. Из-за дружбы с наркотиками его гениальные мысли никем из команды не рассматривались всерьёз.
— Ты мне нужен, — отчаянно прошептал Мануэль, вернувшись из уборной и врезаясь Дарину носом в спину. — И почему я не заприметил твой утонченный наркоманский профиль сразу, пока ты ширялся в «Седьмом небе»…
— Заметил. Но тебе нужен кое-кто попроще и поосновательнее. Я надёжный банк для твоих информационных вложений, но ненадёжный товарищ. Дружить со мной опасно, ты бросишь тень на свою адекватность, милый вервульф.
— Ой, нет, забудь о волках. Я змей. Белый удав.
— Мать моя монашка, да ты редкое сокровище, — он восхищённо прищёлкнул языком, поймал уворачивающегося оборотня и чмокнул в щёку. — Вот что. Просто найди, на чём остановиться в мыслях, крепко встань, заройся, как в фундамент. И именно на этой песне Виктор разрешит тебе закрыть глаза. Забудь про нас, про сцену, про ответственность. Слушай, как рождается и умирает твоя скрипка. Тебе будет больно. А нам станет больно оттого, что нельзя прервать игру, ведь в этом случае твои старания пропадут напрасно. Я клянусь, мы доиграем. Ты не станешь звездой сегодня, но они тебя запомнят. Все они. Как уже запомнил я. Топай, топай! Я слышу юбку-каркас Эмили, быстро, проверяй струны, проверяй кабель. И я тоже тебя люблю, змеечеловек.
Это была единственная в своем роде песня, которую Ману начинал, продолжал и заканчивал. Его партия скрипки была непрерывной от первой до последней ноты. И первый такт бритвенным лезвием врезался в беззащитные подушечки пальцев. Ни бинтов, ни пластырей, ни напёрстков. Почему? Искусство требовало жертв. Кровавых жертв. Только голыми его искусные пальцы заставляли адский гибридный инструмент плакать нежно и чисто, не хуже, чем разбитая «Мария-Антуанетта». И он берёг себя до самого судьбоносного выхода перед публикой, потому что у него не было запасных рук для репетиций.
В глубине души Мануэль подозревал, что ситуация подстроена, чтобы привести его на этот алтарь и ритуально заколоть. Но он был согласен на роль агнца. Ведь жертвенное животное привлекало внимание дьявола. Может, дьявол наконец поимеет совесть, придёт, полакомится и даже останется доволен?
Не по-детски больно. Из тонких, фактически невидимых порезов проступили первые капли крови.
— Мертвец всё равно оживёт, сучки, — сообщил он противно острым струнам, заодно подпевая Эмили в первом куплете, и приготовился к самым длинным и невыносимым пяти минутам и девяти секундам в своей жизни.
*
— Почему мы не возвращаемся в космос? Застряли здесь, укоренились на крошечном камешке, мокром и замусоренном. Был ли обмен равноценным?
Напряжённый, он не сел на садовую скамейку рядом с отцом, но и просто стоять тоже не мог, ходил взад-вперёд, сглаженный морем гравий под его большими ботинками трещал.
— Нет. Но математика и логика спасовали, отдав первенство философии и романтизму. Вы объявили Землю своим домом. Находясь в Крепости Академии за двести сорок пять световых лет отсюда, Ангел затосковал, и его тоска перевесила. Я забрал вас спустя два месяца, позволил прервать учёбу, хотя вы думали, что решение принимала Эллин.
— Я помню. Как ты скрывался, наблюдая. Но Земля нам — дом?
— Здесь родилась она, ваша сестра. И здесь когда-то зачали меня. Так что да. Земля предков, отголосок Колыбели, охранявшей Талисман. Но ты можешь выбрать любой другой дом, сын. И врата Верхнего Ада гостеприимно распахнуты, там твоя вторая родина.
— Зачем Эллин основала корпорацию? Зачем унесла оборотней, украв с их планеты, зачем начала борьбу с суровым необитаемым Марсом и партизанскую войну в бесконечную маскировку, наплевав на чужих праотцев? Было ли это так уж необходимо?
— Ты копаешь под истоки или выплёскиваешь утреннее недовольство?
— И то, и другое. На меня повесили необычное дело, и прежде чем я попрошу тебя о помощи, я должен понять, не справлюсь ли сам.
— Тогда ты споткнулся ещё за версту от истоков.
— Ты прав. Я схватился посередине, думая, что нащупал край, — мне очень хотелось коснуться его шестипалой руки, и он дал мне её. — Но я лишь на минуту забыл, откуда пришёл. Туда и надо возвращаться. Отец. Кем записано пророчество, кем оно придумано, кому выгодно? Я не поверю, что сочинители не таили корыстных целей. Талисман по сути, если смотреть глазами примитивистов — источник бесконечной энергии, существо или вещь, не важно, что был разбит и запечатан, потому что нарушал мировой баланс, где вся энергия была задекларирована как конечный, а оттого дефицитный ресурс и превращена в самую важную единицу товарного обмена. Талисман до сих пор не воссоединён — полагаю, по той же энергетической имбалансной причине. Он и не будет воссоединён — то есть я считаю, что не должен, это очень хреновый план. Однако мутные товарищи, сочинявшие пророчество, наверняка захотят распечататься из обветшалых саркофагов и прийти за законной добычей: миллионы лет ожидания прошли, мы ожили и воплотились, значит, и им пора проснуться, сделать зарядку и помаршировать навстречу солнцу с песней. Так кто же они? Они ловко привили нам само понятие чудес, пророчеств и прорицаний, внушили в подкорку доверие ко всякому говну и палкам, нацарапанным на подозрительных булыжниках, но это же смешная ерунда уровня шаманства в африканском племени зулу, гадание по распухшим внутренностям сваренного вкрутую младенца.
— Я слышу Ангела в твоей издёвке. Ваш общий гнев не выплеснулся весь. Продолжай.
— Я знаю, магия есть. Я сам ею владею. Да только это магией зовётся из-за глупых и непосвящённых. Это или Тьма, которая понемногу поглощает. Или Свет, который не даёт собой запросто распоряжаться, он требует врождённого умения и самых чистых помыслов и ничего для себя. Или это Время — третья сила, сплавленная с первыми двумя, объединяющая их для непрерывного и плавного течения. Всё едино. Во мне и вовне. Всё… передо мной.
Взгляд Демона остановился. А мрачные тени на мертвенном лице его отца растаяли.
— Вот ты и настиг своё откровение. Используй его осторожно, Юлиус.
Асмодей начертал в воздухе длинный светящийся знак из четырёх линий — трезубец Левиафана. Постучал тростью по спинке скамейки, пока знак опадал на гравий гроздью жёлтых искр. Отклонился в сторону, сунув нос в бутон ближайшей чёрной розы. Произнёс несколько слов, звучавших жутким змеиным шипением. И наконец, превратился в змею — толстую и многометровую, с крупной чёрной чешуёй в медно-красных прожилках, настолько устрашающую, что её впору было называть чудовищем и никак иначе. Он обвился вокруг сына двойным кольцом, поднимая высоко над землёй, их легко могли заметить соседи… и обделаться на месте — или же нервно посмеяться и уйти по своим утренним делам с мыслью «слишком жутко, чтобы быть правдой». К счастью, зрелище не нашло зрителей, а юный киллер на могучее отцовское объятье не реагировал. Он и не должен был — половиной души находился за тридевять земель. И хотя взгляд его ожил, глаза отражали не чистое рассветное небо Гонолулу, а каменные своды какой-то пещеры или подземного укрытия, и губы шевелились, беззвучно отвечая кому-то с несвойственным им почтением.
